Звяк!

Тарелки и чашка с оглушительным звоном ударились о плиты пола. Каша из смеси вареного батата и нескольких зерновых, чай и тертые фрукты разлетелись по сторонам, забрызгав все, что только можно. Маомао оторопело оглядела свой испачканный подол, после чего перевела взгляд на девицу перед ней.

– Позор! Как смеешь ты подавать наложнице Лихуа столь грубую пищу, словно она простолюдинка?! – гневно вскинув брови, возмутилась дева-чиновник с густо нарумяненным лицом. Она была личной прислужницей наложницы Лихуа. – Принеси другое, любезная!

«Кошмар. Дайте мне сил», – мысленно взмолилась неизвестно кому Маомао.

Тяжко вздохнув, она принялась убирать опрокинутую посуду и подтирать разлетевшуюся пищу.

Дело было в Хрустальном дворце наложницы Лихуа, и все прислужницы здесь следили за Маомао недреманным оком, не скрывая презрения и насмешек, а то и безудержной вражды. Привычная к тишине и покою Нефритового дворца, к благожелательности наложницы Гёкуё и ее прислужниц, Маомао тут же решила, что служить в таком дурном месте – все равно что ходить босой по иглам.

* * *

Минувшей ночью император в очередной раз почтил своим присутствием Нефритовый дворец, и Маомао, как того и требовала ее должность, опробовала все его кушанья и питье на яд. Собираясь уже удалиться, она услышала брошенное ей в спину:

– Слышал, ты травница. Есть одно дело…

Государь впервые обратился к Маомао лично, отчего она крепко удивилась и стала спешно гадать, что же такого болтают о ней во дворце.

Император был мужем статным и довольно молодым – он едва переступил порог тридцатилетия. Имел обыкновение носить тщательно подстриженную бородку и явно заботился о своей приятной внешности. Ко всему прочему он в столь раннем возрасте стал единоличным властителем огромной империи. Неудивительно, что наложницы с жадностью на грани безумия искали его внимания. Однако, поглядев на него, Маомао подумала не о его молодости и полноте власти:

«А бородка-то длинна… Вот бы пощупать…»

– Чем могу услужить, ваше величество? – почтительно склонив голову, осведомилась Маомао.

Она торопилась поскорее все вызнать и ринуться исполнять, чтобы под благовидным предлогом убраться с императорских глаз куда подальше. Пред его очами ее жалкая жизнь висела на волоске, и тот мог вот-вот оборваться. Что ни думай, надо спешить, а то можно накликать беду.

– Наложница Лихуа нездорова. Будь любезна присмотреть за ней, – коротко распорядился государь.

Воспротивиться было нельзя. Воля императора – воля Неба. Маомао не хотела расставаться со своей головой, а потому ответила коротко:

– Слушаюсь.

* * *

«Присмотреть» равнозначно повелению «вылечи». Хотя наложнице Лихуа государь более не благоволил, быть может, в нем еще теплились прежние чувства. Или же он просто держит ее при себе, поскольку она знатного рода?

Как обстоят дела, никто на самом деле не знал, а Маомао это мало заботило. Все ее помыслы касались только одного: как бы поставить наложницу Лихуа на ноги и притом не лишиться головы?

Вот так знатная госпожа и безродная служанка оказались связаны, словно родились на одном листе лотоса. Маомао справедливо удивлялась: отчего же выхаживание наложницы Лихуа доверили именно ей? Неужели придворный лекарь совсем бездарен? Или наложница Лихуа при смерти, и уже безразлично, кто будет ее лечить? Как ни погляди, просьба императора беспечна и обременительна. Что ж, как и подобает Сыну Неба.

«И все же довольно смело хлопотать об одной наложнице в присутствии другой», – отметила про себя Маомао.

Как и ожидалось, поручив госпожу Лихуа заботам чужой служанки, император преспокойно отужинал и предался ночным утехам с наложницей Гёкуё. Так Маомао в очередной раз убедилась, что императорам все дозволено.

Чтобы поправить здоровье наложницы Лихуа, Маомао начала с того, что решила давать ей совсем другую пищу.

После недавнего происшествия, как уверял господин Дзинси, ядовитые белила оказались под запретом. На тех, кто торговал ими, наложили суровые взыскания. Товар изъяли, и более никто не может их приобрести. Осталось только вывести тот яд, что успел скопиться в теле наложницы Лихуа.

Хотя госпоже на обед обыкновенно подавали кашу, вместе с ней шли обжаренная в масле рыба под густым соусом, томленая свинина, маньтоу с красно-белой фасолью и такие изыски, как акульи плавники и крабы. Пища, безусловно, питательная, но слишком тяжелая для больного и слабого желудка. Так что Маомао, глотая слюнки при виде всех этих яств, велела шанши, повару Высшей службы кормления, приготовить особую пищу для больной. Хотя Маомао была низкого ранга и влияния при дворе не имела, императорский указ наделял ее всеми необходимыми полномочиями.

Каша, богатая растительными волокнами, мочегонный чай, плоды, полезные для пищеварения, – вот в чем нуждалась наложница Лихуа. Но ее личная прислужница все опрокинула на пол, что поразило Маомао в самое сердце. Она выросла на «улицах цветов», где прокормиться во все времена было тяжко, а потому и помыслить не смела, чтобы выбросить хоть крошку еды.

Похоже, девам-чиновникам Хрустального дворца до того претила прислужница-дурнушка, пришедшая от наложницы Гёкуё, что те аж вздумали не считаться с императорским указом. Маомао, видя, как над ней потешаются, стиснула зубы, чтобы не дать себе воли и не высказать им все, что она о них думает.

Кое-как успокоившись, она принялась убирать кашу с пола, как вдруг мимо нее пронеслась другая прислужница и юркнула в спальню наложницы Лихуа. Перед собой она несла поднос, уставленный всевозможными яствами, которые должны были заменить разбросанную кашу. Правда, вскоре поднос вынесли из спальни – кушанья остались почти нетронутыми. Вот же обрадуется прислуга, подъедая за наложницей!

Воспользовавшись тем, что двери в спальню отворились, Маомао прошмыгнула внутрь, чтобы осмотреть больную, однако у ложа с балдахином так плотно столпились служанки, что было не протолкнуться. Они притворно хлопотали над госпожой, и одна из них даже нанесла наложнице Лихуа белила – больная тут же зашлась в кашле. Маомао отчаянно не пускали и не давали ни слова вставить, а под конец и вовсе выгнали из спальни со словами:

– Должно быть, госпожу смущает запах этой безродной служанки!

«Если ничего не сделать, наложница Лихуа умрет от истощения», – сказала себе Маомао.

Отказ от пищи – признак печальный и тревожный. Очевидно, больная уже перестала бороться и вот-вот умрет. Быть может, дело в том, что они поздно хватились, и тело наложницы накопило слишком много яда, ведь выводится он трудно и долго? Или же госпожа Лихуа просто утратила волю к жизни?

Только Маомао, прислонившись к стене покоев, принялась загибать пальцы и считать, сколько дней осталось до того, как с ее плеч снимут голову, как рядом с ней раздался жизнерадостный и несколько жеманный смешок. Недоброе предчувствие подсказало Маомао поднять голову, и она тотчас наткнулась взглядом на греховно прекрасный лик, сияющий безоблачным счастьем. То был лучезарный евнух, и он промолвил:

– Вижу, ты чем-то глубоко озабочена?

– Неужели вы что-то заметили, господин? – чуть прищурившись, вяло отозвалась Маомао.

– Именно так.

Евнух глядел на нее долго и пристально. Не выдержав напора, Маомао отвела глаза. Но тот не сдался, а, стараясь вынудить посмотреть на него, приблизился к ее лицу, да так плотно, что едва ли не колол ее неприлично длинными ресницами. Если бы их взгляды пересеклись, Маомао бы не выдержала и в силу непреодолимой привычки снова поглядела бы на него как на мерзкую гусеницу или слизня, а она дала слово так не делать.

– Как смеет эта грязная девка… – зашипела очередная прислужница госпожи Лихуа, вынося поднос с яствами из спальни.

Маомао вдруг сделалось нестерпимо неловко. Она кожей чувствовала враждебность, если не лютую ненависть служанок Хрустального дворца. И была она столь явственна, что от нее аж воздух густел. Что тут сказать? Женская зависть – страшная сила.

Между тем господин Дзинси наклонился к ее уху и медовым голоском осведомился:

– Не уйти ли нам в сторонку?

Не успела Маомао кивнуть, как ее потащили в спальню наложницы Лихуа.

* * *

Стоило ей влететь внутрь, как служанки, столпившиеся у ложа госпожи, встретили ее яростными взглядами куда свирепее прежних. Однако их лица вмиг переменились, когда следом в спальню вошел небожитель в облике земного мужчины. Завидев его, девы-чиновники тут же расплылись в натянутых улыбках, стараясь скрыть от лучезарного евнуха, что они на самом деле думают о присутствии чужой служанки, подосланной соперницей госпожи. Женщины, как не преминула отметить Маомао, страшны в гневе.

– Таким прелестным и даровитым женщинам, как вы, не пристало пренебрегать волей императора, – мягко пожурил их господин Дзинси.

Прислужницы, прикусив губу, неохотно вняли его словам и послушно отошли от ложа.

– Ну же, иди, – подтолкнул он Маомао в спину, отчего та едва не растянулась на полу.

Низко поклонившись, Маомао почтительно приблизилась к ложу и осторожно взяла в ладони бледную кисть наложницы Лихуа, на которой отчетливо проступили вены. Маомао была травницей, а не лекарем, однако ей приходилось ухаживать за больными, и она знала, что следует делать.

Наложница Лихуа ничем не ответила на прикосновение: не отняла руку, но и глаз не открыла. Маомао было трудно судить, что с ней: то ли госпожа Лихуа забылась сном, то ли ходит между мирами, намереваясь покинуть этот свет. Казалось, ее душа неумолимо ускользает на ту сторону…

Надеясь получше рассмотреть веки больной, Маомао дотронулась до лица госпожи, как вдруг почувствовала на подушечках пальцев что-то… гладкое. Надо сказать, наложница Лихуа была чрезвычайно бела и совершенна лицом, как и в те времена, когда ходила здоровой.

«Тот же белый цвет…» – мелькнуло в голове Маомао, и она, обернувшись к столпившимся служанкам, послала им гневный взгляд. Отыскав глазами ту, что ранее красила наложницу, Маомао ринулась к ней, но, все же сдержавшись, глухо спросила:

– Кто из вас красит госпожу? Твоя работа?

– Моя! Хочу, чтобы наложница Лихуа выглядела неотразимо! – с легкой дрожью в голосе, но в то же время с вызовом ответила та, стремясь не уронить свое достоинство. Она даже фыркнула, показывая, что во всем права. – К тому же это обязанность прислужницы – ухаживать за своей госпожой!

– Ясно.

Едва Маомао договорила, как по спальне наложницы прокатился звонкий шлепок. Дерзкая прислужница пошатнулась и как подкошенная рухнула на пол – она так и не успела сообразить, что с ней сделали. Щека с ухом у нее пылали огнем. Маомао брезгливо тряхнула кистью – видимо, пыталась унять боль от удара. Она влепила нахалке звонкую пощечину не поскупившись, от души.

– Что ты себе позволяешь?! – вскричала другая прислужница. Похоже, она первой отошла от потрясения.

– Я-то? Всего-то караю за глупость, – безжалостно обрубила ее возмущения Маомао.

Но этого ей показалось мало, и она, подойдя к сидевшей на полу служанке, схватила ее за волосы и, не обращая внимания на то, как та вопит от боли, поволокла бестолковую к столику наложницы, где в многочисленных ящичках хранилась краска и драгоценности. Дотащив брыкающуюся служанку, Маомао свободной рукой сняла крышку с глиняной баночки, украшенной резьбой, подхватила ее и одним движением высыпала белый порошок прямо на лицо нерадивой прислужницы. Белое облако окутало ту с ног до головы, девица закашлялась, на глаза навернулись слезы.

– Вскоре яд разойдется по всему телу, забив твои поры, нос и рот, – с хищной ухмылкой прошипела Маомао своей жертве, притянув ее за волосы с пола. – Довольна? Зато будешь красивой. Такой же, как твоя обожаемая госпожа Лихуа. С сухими и тонкими, что веточки, руками, впалыми глазами и мертвенно-бледной кожей.

– Н-не может быть!.. – заикаясь, вскричала перепуганная служанка, но Маомао была неумолима.

– Знаешь, почему запретили эти белила? Потому что в них яд, глупая.

Маомао разъярилась вовсе не потому, что девы-чиновники Хрустального дворца презирали ее и глумились над трудами, и не потому, что лечебную пищу, приготовленную наложнице Лихуа, опрокинули вместе с подносом. Она пришла в ярость после слов этой самодовольной дурехи, беззаботной и упорствующей в своем невежестве.

– Н-но… они ведь самые лучшие! Я хотела порадовать госпожу Лихуа…

На это Маомао провела ладонью по горстке белил, рассыпанных по полу, и вцепилась побеленной рукой в подбородок наглой служанки, да так, что стиснула ей щеки и заставила вытянуть губы в трубочку.

– Порадовать? По-твоему, госпожа рада угасать от яда, погубившего ее сына?! – словно дурному ребенку, стала с нажимом объяснять она.

Вскоре ей надоело, и Маомао, прищелкнув языком, брезгливо выпустила дуреху. На ее пальцах остались висеть несколько выдернутых волосков прислужницы.

Под конец она велела той:

– Иди полощи рот и омой лицо.

Рыдая, несчастная кое-как поднялась с пола и ринулась прочь из спальни. Только тогда Маомао соизволила перевести взгляд на других служанок, столпившихся подле них и притихших от страха.

– А вы… сейчас же уберите эту гадость с пола! Нельзя, чтобы яд касался больной госпожи! – прикрикнула на них она, хотя сама же разбросала белила по полу.

Те разом вздрогнули, отмерли и кинулись за тряпками. Маомао же, фыркнув, выпрямилась, скрестив на груди руки. Ее одежды, кстати сказать, тоже перепачкали ядовитые белила, но сожалеть об этом уж было поздно.

– Да-а, как же страшны женщины в гневе… – тихо промолвил господин Дзинси. Он единственный держался совершенно спокойно и просто стоял в стороне, спрятав кисти в рукавах.

Про него Маомао совершенно забыла. Услышав, что он сказал, она тихо ойкнула и медленно осела на пол. Сообразив, каких дел натворила, она испытала такой ужас, что кровь отлила от головы, и удержаться на ногах Маомао уже не могла.