Я сижу в своем кресле после выступления, и руки все еще дрожат. Не от страха. От напряжения, которое наконец отпускает. Обвинения даргсов повисли в воздухе, как туча перед грозой. Судьи взяли паузу до завтра. Судьи удалились на совещание. Зал опустел. Остались только мы.

Ксавьер берет меня за руку.

— Ты была великолепна, — говорит он. В его голосе — гордость.

— Они правы, — отвечаю я. — У нас нет доказательств. Только мои слова. Только твои слова. Только голограмма, которая может быть подделкой. Только записи, которые могут быть фальшивкой.

— Мы найдем, — говорит он.

В этот момент на моем запястье вспыхивает браслет.

Текст появляется прямо в воздухе, пульсируя мягким, знакомым светом:

«Приди. Одна. Лазурит. Я жду. Время пришло.»

Я смотрю на Ксавьера. Он читает сообщение поверх моего плеча. Его лицо становится жестче.

— Нет, — говорит он.

— Ксавьер…

— Нет, Мария. Это может быть ловушкой. Даргсы уже пытались тебя убить. Гирбиды охотятся за тобой. Если ты полетишь одна…

— А если нет? — Я смотрю ему в глаза. — Если это не ловушка? Если там действительно есть то, что нам нужно? Доказательства, которые не смогут отрицать? Если моя прабабушка… если она…

Я замолкаю. Мысль, которая не давала мне покоя все эти дни, все эти ночи, наконец обретает форму. Я вижу ее как наяву. Капсула в глубине базы. Женщина, похожая на меня. Живая.

— Она может быть жива, Ксавьер. Что если она там, на Лазурите? В анабиозе? В стазисе? Ждет, когда я приду? Помнишь показатели планеты?

Ксавьер молчит. Я вижу, как он борется с собой. Как его разум говорит одно, а сердце — другое. Как долг командира сталкивается с чем — то, что он не может контролировать.

— Я лечу с тобой, — говорит он наконец.

— Нет. Он сказал «одна». Если я приведу тебя, он может не появиться. Или может быть опасно. Светлячок никогда не ошибался. Он защищал меня. Он вел меня. Я должна довериться ему.

— А если опасно для тебя?

— Тогда ты придешь за мной. Как всегда. — Я касаюсь его щеки, чувствую тепло его кожи, биение пульса под пальцами. — Ты всегда находил меня. Всегда приходил. Я знаю, что и сейчас придешь. Доверься мне. Как я доверилась тебе.

Он закрывает глаза. Его дыхание сбивается. Потом он открывает их, и в них — сталь.

— Рейвен, — зовет он, не оборачиваясь. Адъютант появляется мгновенно, словно ждал за углом. — Готовь корабль. Мы летим к Лазуриту. Она на одном корабле. Я — на другом. Следом. На расстоянии прыжка. Если что — то пойдет не так, если я не получу сигнал через три часа — входите. Всеми силами. Не спрашивая.

— Но, ваша светлость…

— Выполнять.

Мы вылетаем через час. Я одна в кабине.

Ксавьер где — то сзади, на расстоянии прыжка. Я чувствую его присутствие даже здесь. Даже в пустоте космоса. Даже на краю вселенной.

Лазурит встречает меня фиолетовым небом и знакомым запахом — пряным, сладковатым, тревожным. Я спускаюсь на ту же поляну, Светлячок уже ждет. Пульсирует розово — фиолетовым светом, переливается, как живой драгоценный камень. Я подхожу ближе.

— Я здесь, — говорю я вслух. — Я пришла.

Светлячок поворачивается и плывет к расщелине в скале. Я иду за ним. Тоннели, светящиеся стены, символы, которые я уже начинаю понимать. Я была здесь. Но сейчас он ведет меня глубже. Туда, куда мы не дошли в прошлый раз. Туда, где спрятано то, что ждало меня тысячу лет.

В самом сердце базы, в зале, который пульсирует живым, дышащим светом, стоит капсула. Прозрачная, мерцающая, похожая на кокон.

Внутри — Она.

Моя прабабушка. Алисия!

Она не голограмма. Она настоящая. Ее грудь поднимается и опускается. Ее кожа переливается, ее веки сомкнуты, руки сложены на груди. Она в глубоком сне.

Светлячок касается капсулы. Она открывается с тихим шипением. Пар вырывается наружу. Свет гаснет, а потом загорается снова, мягче, теплее.

Алисия открывает глаза.

— Ты пришла, — шепчет она. Ее голос слаб, но в нем столько силы, столько любви, столько надежды, что у меня подкашиваются колени. — Я знала, что ты придешь. Я ждала.

Я падаю перед ней на колени, и слезы текут по моим щекам, неудержимо, как дождь.

— Я здесь, — говорю я. — Я здесь, бабушка. Я пришла.

Она протягивает руку, касается моего лица. Ее пальцы теплые. Живые. Настоящие.

— Вы живы, — говорю я, не веря своим глазам. — Все эти годы… вы были здесь. Вы ждали.

— Я ждала, — отвечает она. — В стазисе. Чтобы сохранить силы для этого момента. Для того момента, когда правда понадобится миру больше, чем моя жизнь. Когда мой народ будет нуждаться в моем голосе. Когда ты придешь.

Она поднимается. Ее движения медленны, но полны достоинства. Она берет меня за руку, и я чувствую, как по нашим пальцам пробегает ток. Кровь торвенцев узнает свою кровь.

— У меня есть то, что нужно суду, — говорит она. — Кристалл. В нем вся история торвенцев. Записи, которые не смогут отрицать. Доказательства, которые не смогут украсть. И он откроется только перед той, в чьих жилах течет наша кровь.

Она протягивает мне кристалл. Он теплый, пульсирует знакомым светом. В нем — все. Моя история. Моя семья. Моя правда.

— Пойдем, — говорит она. — Нам нужно вернуться. Мир должен услышать правду. Я должна сказать ее сама.

В этот момент снаружи раздаются взрывы. Земля дрожит. С потолка сыплется пыль.

— Они нашли нас, — говорит Алисия спокойно. — Гирбиды. Они шли за тобой. Они всегда шли за тобой.

— Ксавьер, — выдыхаю я. — Он придет.

Светлячок пульсирует тревожно. А потом — знакомое золотое свечение. Ксавьер материализуется прямо в зале, бластер наготове, глаза горят.

— Мария! — Он видит Алисию и замирает. Его бластер опускается. В его глазах — удивление, которого я никогда не видела. — Это…

— Моя прабабушка, — говорю я, и голос мой звенит от гордости. — Алисия. Последняя королева торвенцев. Она живая.

Он смотрит на нее, на меня, на кристалл в моих руках. Его лицо меняется. Удивление сменяется пониманием. Понимание — решимостью.

— Нам нужно уходить, — говорит он. — Гирбиды атакуют орбиту. Рейвен держит их, но долго не продержится. У них тяжелые крейсера. Нам нужно вернуться на Фемиду — Прайм. Прямо сейчас.

— Уходим, — киваю я.