- Жестче! - умоляла она. - Еби меня жестче!
Думаю, ее задница привыкла к толщине моего члена и глубине моих толчков. Я ускорился, поворачиваясь к стене, все еще пытаясь вспомнить, откуда снимали комнату, и гадая, будет ли кто-нибудь наблюдать за нами сейчас; возможно, кто-то из выживших, прячущийся, как Майкл Брэй, когда я нашел его съежившимся под столом, или, может быть, новобранцы, которых послали прибирать за этим бардаком.
Я почувствовал знакомое нарастание мощного оргазма - помогало то, что Сестра научилась новому трюку: она то и дело сжимала мышцы задницы вокруг меня во время толчков. Покалывание в бедрах, затем в яйцаx, потом рывок за рывком - и сперма заполнила ее задницу. Не в силах оставаться спокойным, я громко застонал. Закончив эякулировать, я не смог удержаться и рухнул на Cестру, которая согнулась под моим внезапным весом. Я отстранился, и член выскользнул в липкой бело-коричневой каше.
- Я что, обосралась? - cпросила Cестра. В ее голосе слышалась тревога. Кто сказал, что романтика умерла? - Блядь, это было мощно! - рассмеялась она.
Я не ответил. Я не хотел быть грубым. Просто к тому времени, как мой мозг осознал, что она сказала, было уже слишком поздно. Нет смысла заполнять тишину. К тому же я все еще пялился в стену. Как только Cестра пойдет в ванную, чтобы привести себя в порядок (что было обычной практикой после секса), я повнимательнее осмотрю стену. Посмотрю, смогу ли я найти эту камеру. Вырву ее нахуй. Даже если домики по-прежнему полны мертвых ученых и их призраков, мне не по себе от мысли, что кто-то может смотреть, когда захочет. Забавно, учитывая шоу, которое я только что устроил. Надеюсь, хоть кто-то это увидел, потому что больше они ничего не увидят.
Сестра натянула трусики. Когда она нагнулась, я мельком увидел ее зад - там уже начал формироваться кремовый пирог из моих соков, так что лучше прикрыться.
- Я вернусь через минуту, - сказала она.
И с этими словами она исчезла из комнаты. Я тут же вскочил, даже не потрудившись натянуть свои боксеры, и поспешил к стене. Начал с того, что осмотрел верхние углы, но ничего не увидел. Никаких отверстий. Никакого очевидного укрытия для камеры.
- Ну же, где ты, сука? - спросил я, как будто камера внезапно могла мне ответить.
Я здесь. Глупо.
Я переключил свое внимание на письменный стол. На нем лежала куча хлама: бумага, фотографии людей, которые когда-то здесь жили (жил ли здесь кто-нибудь или это просто декорации?), пара книг. Беспорядок, похожий на тот, что вы могли бы найти в моем собственном доме. Если вспомнить вид комнаты из домика - камера вполне может быть спрятана среди этого мусора. Спрятана в обломках чьей-то потерянной жизни. Но где? Беглый взгляд на различные предметы не обнаруживает никаких скрытых проводов или чего-либо примечательного. Они действительно настолько малы, что их практически невозможно увидеть? Почему я удивлен? Вряд ли от них был бы какой-либо толк, будь они размером со стандартную камеру. Только не тогда, когда речь идет о слежке за людьми, например, за моей семьей (не за моей семьей, блядь!). Не задумываясь о том, какой шум это произведет, я резко взмахнул правой рукой, и все, что было на столе, с грохотом полетело на пол. Если камера была среди этого барахла - теперь ее точно нет на месте.
- Что ты делаешь? - спросила Сестра из дверного проема.
Я развернулся. Она стояла с недоумением на лице.
- Готовлю к следующему разу, - выкрутился я на ходу. - Еще не трахались на нем.
Я одарил ее улыбкой, надеясь, что она купится на мою быструю ложь.
Она улыбнулась в ответ:
- Ты правда думаешь, что он выдержит наш вес?
Купилась.
- Будет весело проверить, - сказал я.
Она подошла ко мне и схватила мой полустоячий пенис, не обращая внимания на то, в каком липком состоянии он остался после наших последних выходок.
- Думаешь, сможешь еще раз так скоро?
- Я не помешала? - спросила Мать с порога, и на ее лице появилось выражение ревности, похожее на то, которое я видел у Cестры, когда она застукала, что мы с Матерью ближе, чем следовало бы.
Сестра не отпустила мой член. Просто улыбнулась ей. Возможно, это был молчаливый (самодовольный) способ сказать: Он сейчас со мной, и ничего ты не сделаешь.
- Отец хочет собрать всех внизу, - сказала Мать.
Она на мгновение заколебалась, возможно, ожидая, что мы скажем "хорошо" или что-то подобное, прежде чем выйти из комнаты (оставив дверь открытой).
Сестра повернулась ко мне с той же улыбкой на лице:
- Продолжение следует!
Я улыбнулся ей в ответ, просто чтобы она была счастлива. Чем больше я об этом думал, тем сильнее казалось, что мне лучше было бы покончить с собой. Жаль, что я слишком трусливый. Я не могу вернуться в реальный мир - это я понимаю, - но и жить так дальше я не уверен, что смогу.
Сестра поспешила через комнату туда, где прошлой ночью была брошена на пол ее одежда. Начала одеваться, и я тоже натянул свою. Лучше не заставлять Oтца ждать.
- Значит, все еще здесь, - насмешливо сказал Oтец, когда я вошел в столовую, где он сидел.
Я не стал утруждать себя ответом. Не было смысла злить его. Я должен быть благодарен, что он вообще позволил мне вернуться в дом. Сейчас я не могу раскачивать лодку. Теперь я точно знаю: там, снаружи, мне нет места. Нам нет места.
- Садись! - приказал он.
Я вошел и сел на свое обычное место. Сестра села напротив, все еще улыбаясь. По ее глазам было видно, что она все еще жаждет большего из того, что получила этим утром. Ненасытная. Я никогда раньше не видел ее такой. Явно фанатка более извращенной стороны жизни.
- Где Мать? - cпросил я Oтца, пытаясь отвлечься от воспоминаний о том, как мой член проникает в задницу Cестры.
Как по команде, в комнату вошла Мать с подносом. На подносе стояли четыре чашки воды. Пинты, не меньше. Первый завтрак за долгое время без мяса на столе. Мать поставила чашки и села рядом со мной. Ее рука под столом слегка сжала мою ногу. Я повернулся к ней, любопытствуя, что она делает. Она не обращала на меня никакого внимания. Просто смотрела перед собой, на Cестру. На лице улыбка - точная копия той, что Сестра подарила ей утром в спальне. Отлично. Сэндвич из меня посередине.
- Хорошая новость, - сказал Oтец, прерывая внезапную неловкость, которую я чувствовал, - вода все еще работает, и ее полно. Плохая новость в том, что этого нельзя сказать о еде, - неудивительно, что еда начинает заканчиваться - учитывая, в каком состоянии находилось "объект" по ту сторону забора. - Думаю, справедливо будет сказать, - продолжил Oтец, - что ты, возможно, был прав насчет того, что помощи ждать неоткуда, - он смотрел прямо на меня, - и что мы, скорее всего, одни... за исключением тех тварей снаружи... - я заерзал на стуле. Мне не нравилось, куда это ведет. - Я проверил машину, которую ты пригнал - осталось немного топлива. Теперь у нас есть выбор... - и вот оно: - мы можем остаться здесь, как и планировалось изначально, или мы можем выйти и посмотреть, сможем ли мы найти что-нибудь еще... Где-нибудь есть еда, может быть, даже есть выжившие.
Я знал, что мне не следовало возвращаться домой на машине. Я знал, что должен был припарковать ее где-нибудь подальше от посторонних глаз. Теперь Отец соблазнился идеей уехать отсюда и приблизиться к неудобной правде о том, что на самом деле заставило нас попасть в этот проклятый кошмар. Я не могу этого допустить.
- Я видел, что нас там ждет, - перебил я, не дав никому поддержать его идею покинуть дом, - и там ничего для нас нет. По крайней мере, здесь у нас есть убежище.
- И вероятность умереть с голоду, - возразил Oтец.
По выражению его лица было ясно, что он уже принял решение за нас. Он хотел взять машину и уехать туда, где, как он верил, его (нас) ждали. Я не совсем понимаю, почему он вдруг передумал. До того, как я отправился посмотреть, что там происходит, он был непреклонен в том, что оставаться дома - и ждать - было лучшим решением. Теперь кажется, что он не может убраться отсюда достаточно быстро. Маленькая часть моего мозга задумалась: а не потому ли он передумал, что не верит тому, что я сказал - мол, снаружи ничего нет? Может быть, он хочет попытаться доказать, что я ошибаюсь, так же как я доказал, что он ошибался, когда он сказал, что кто-то придет за нами?
- Именно потому, что ты видел, что там есть, или, точнее, чего там нет, нам нужно двигаться дальше. Если там правда ничего нет, как ты сказал, то мы здесь просто сдохнем.
- Там лес... - попытался возразить я.
- Где бегают эти твари, - перебил он, не дав мне договорить.
Быстрая ложь:
- Ты думаешь, они обитают только в лесах? Это не так. Они повсюду. Во всяком случае, в лесу их меньше, чем в ближайшем городе, - продолжил я, прежде чем он успел что-либо сказать в ответ: - Мы можем остаться здесь и питаться тем, что найдем в лесу, будь то животные или даже ягоды. У нас больше шансов выжить, если придерживаться твоего изначального плана: ждать здесь и посмотреть, кто придет за нами.
- Ты сам сказал, что там для нас ничего нет, - сказала Мать, очевидно, ее разум склонялся к тому же мыслительному процессу, что и поврежденный разум Oтца.
Я мог бы рассказать им правду о том, что я там обнаружил. Я мог бы сказать им, что мы - не что иное, как долбанутый правительственный эксперимент, разработанный для удовлетворения любопытных умов больных ублюдков, которые все это придумали. Большая игра в "а что, если". Что, если бы наступил конец света? Что, если бы люди оказались в затруднительном положении? Как бы они отреагировали на сложившуюся ситуацию? А что, если добавить вот это? Что, если... Что, если... Я мог бы рассказать им, но как бы они тогда отреагировали? Для нас нет пути назад, к нормальной жизни. Нет способа исправить то, что произошло. Мы изменились к худшему и застряли так до самой смерти. По крайней мере, здесь они могут жить в том, что считают нормальной жизнью. Если я позволю им уйти, они не только будут страдать, как я, но и это может плохо закончиться. И не только для нас. Для людей, которым, возможно, посчастливится столкнуться с нами или пересечь наши пути. Однажды убивший - всегда остается убийцей, верно?
- Ты все равно ошибаешься, - сказал Oтец. Я повернулся к нему. - Там что-то есть. Ты просто не нашел.
- Я увидел достаточно...
- Там что-то есть. Кто-то. Выжившие. Иначе кто, блядь, летает на тех самолетах, которые мы видим? - Отец приподнял бровь.
Я на секунду замешкался. Самолеты были достаточным доказательством того, что там кто-то был - будь то военные или пилоты, которые просто угнали самолет, чтобы улететь из зоны опасности. Кто-то там есть. Как бы он отреагировал, если бы узнал, что, скорее всего, это были коммерческие рейсы? Скорее всего, какая-нибудь счастливая семья уехала отдыхать; куда-нибудь в экзотическое место, где светит прекрасное солнце и пляжи с белым песком, и никого в мире не волнует ничего, кроме того, в каком из ресторанов "все включено" они должны поужинать сегодня вечером.
После некоторого колебания я ответил:
- Тогда они сами нас найдут.
- Мы - семья, - сказал Oтец тоном, в котором всем было заметно его раздражение по отношению ко мне. - Поэтому мы проголосуем. Кто хочет уйти и посмотреть, что найдем снаружи - поднимайте руки...
Отец поднял руку еще до того, как он закончил говорить. Секунду спустя Мать тоже подняла руку. Без сомнения, они оба обсудили этот план, прежде чем приступить к его реализации. Меня бы это не удивило. Отец повернулся к Cестре, на его усталом лице отразилось неодобрение. Он (и Mать) опустили руки.
- А кто хочет остаться здесь еще ненадолго и, возможно, сдохнуть с голоду в процессе?
Я поднял руку. Сестра тоже. Я улыбнулся ей - она улыбнулась в ответ. Интересно, она правда хочет остаться или просто делает мне приятно?
- Ладно, - сказал Отец. - Как глава семьи, я имею решающий голос при равенстве и говорю: мы уходим. Сегодня.
- Что? Нет. Ни хера! - выпалил я. - Выждем два дня. Два дня - и потом голосуем снова, если мнения изменятся. Так честно.
- Он прав, - наконец подала голос Cестра. - Какой вред могут принести два дня?
Отец некоторое время сидел молча, скрипя зубами.
- Ладно! - прошипел он.
Без дальнейших слов он встал и вышел из комнаты. Мать встала и последовала за ним - без сомнения, собираясь предложить свою "киску", чтобы смягчить мрачное настроение Oтца. Я повернулся к Сестре и снова улыбнулся ей: мол, несмотря на плохое настроение наших родителей (ага, конечно), я здесь ради нее (как, я полагаю, она ради меня). Она снова улыбнулась в ответ, а мои мысли вернулись к Oтцу (и к тому, как быстро портилось его настроение). Я задавался вопросом, защищаю ли я их от реальности того, что на самом деле с нами произошло, или я защищаю внешний мир от нас самих. Чем больше я думаю об этом, действительно думаю, тем больше я не могу отделаться от мысли, что это больше связано с последним. Дело не в том, что я беспокоюсь о нашем возвращении в общество. Я беспокоюсь, что мы нанесем еще больший ущерб. Я беспокоюсь, что мы убьем или причиним боль большему количеству людей без необходимости, и тогда - точно так же, как настроение Oтца быстро испортилось, - так же быстро испортилось и мое, когда в моем сознании появились уродливые мысли. Мысли, которые намекали на явную возможность того, что мне придется убить свою воображаемую семью. Возможно, это единственный выход. Убить их и набраться смелости покончить с собой. Избавить всех нас от страданий. Холодная дрожь пробежала у меня по спине при одной только мысли о самоубийстве. Такая же реакция была у меня и раньше, когда мой поврежденный рассудок склонял меня к этой идее. Забавно, что люди считают самоубийц трусами. Я не считаю. Они самые храбрые из нас. Они - единственные, кто способен встать и сказать, что с них хватит. Они единственные, кто способен что-то сделать с ненавистью, которую они испытывают к собственной жизни. Я завидую им.