Вопросы висели в воздухе без ответов, а под ними, глубже, клокотало другое. Моё собственное предательство. Не перед короной. Перед собой.

Ты влюблён в неё, идиот. Признайся себе, наконец.

Ты не спал ночами, прокручивая в голове её улыбку в саду. Ты готов был разорвать императора голыми руками в ту ночь, когда она плакала. А сегодня… сегодня, когда она почти умирала у тебя на руках, ты думал не о долге. Ты думал о том, что мир без неё — пустое, выжженное место. Что ты не хочешь в нём жить.

Я мысленно рассмеялся. Горько и зло.

Высокомерие какое. Она — императрица. Солнце империи. Я — её страж. Пёс дворца. Между нами — пропасть, клятва и самый влиятельный мужчина империи, имеющий на неё все права.

Мои чувства — не романтика. Это смертный приговор.

Для неё. Её репутация, её жизнь, её ребёнок — всё будет уничтожено одним слухом. И для моей семьи тоже. Отец, мать, сестра… Их имя втопчут в грязь. Кальвини — предатели, соблазнившиеся императрицей.

Это измена. Грязное, подлое предательство всего, во что я верю. Это я стоял на коленях перед статуей богини Ливи и клялся в верности короне! Но как объясниться с упрямым сердцем? Как приказать ему замолчать?

Я не могу. Это неправильно.

И всё же… что, если она действительно это сказала?

Я заставил себя остановиться у массивных дверей зала совета. За ними слышался гул голосов — десятки людей спорили о чём-то ничтожном.

Я отшвырнул последнюю крамольную мысль. Заковал её в броню долга. Я делаю это, потому что должен. Потому что поклялся защищать корону. А она — часть короны. Самая прекрасная. Самая хрупкая её часть. Всё остальное — иллюзия, порождённая её беспомощностью и моим рыцарским синдромом.

Адам всегда говорил, что я слишком мягок. Что уступаю ему в умении не привязываться. Он оказался прав.

Я толкнул дверь.

Зал взорвался гулом, но я уже не слышал его. Десятки лиц повернулись ко мне: старые, молодые, хищные, равнодушные. Советники, вассалы, чиновники. Вон там, ближе к императорскому креслу, стоял отец - герцог Кальвини, скрестив руки на груди, напряжённый, с острым взглядом.

Мы встретились глазами на долю секунды. Во взгляде его мелькнул недовольный вопрос.

Рядом с ним — канцлер. Старый лис с серыми, как зимнее небо, глазами. Он тоже смотрел на меня, и от его взгляда по спине пробежал холодок. Этот человек видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной.

В центре, возглавляя стол, сидел Наиль. Откинувшись на спинку, он барабанил пальцами по подлокотнику. По его позе, по резкому жесту руки было видно: он хмур, раздражён, хочет быть где угодно, только не здесь. Вероятно, уже рвался к жене, не зная, что в её покоях сейчас разворачивается драма пострашнее любой государственной.

Мои шаги гулко отдавались в зале. Взгляды цеплялись за меня — недовольные, словно все понимали: моё появление перечеркнёт их расписание.

Я игнорировал их всех.

Прошёл сквозь строй, приблизился к императору и склонился так, чтобы только он мог слышать.

От него пахло дорогим вином и раздражением. Глаза — мутные, но в глубине уже загорался холодный огонь.

— Ваше величество, чрезвычайное происшествие. — Мой голос звучал ровно, будто я докладывал о смене караула. — В личной столовой её величества произошло отравление. Императрица и одна из фрейлин поражены. Обе доставлены к лекарям. Приняты меры: помещение оцеплено, персонал задержан. Жду ваших дальнейших указаний.

Сначала в его глазах было лишь опьянённое, усталое непонимание. Будто он не расслышал или не захотел расслышать.

Потом — щелчок.

Зрачки сузились. Пошла волна.

Сначала я увидел ярость. Ослепительную, животную. Пальцы впились в подлокотники, костяшки побелели, но это был не порыв, не мгновенная вспышка. Это был холодный, мгновенный расчёт. Он оценил ситуацию. Ущерб. Риски. Выгоду.

И только потом, поверх этого расчёта, накатило что-то другое. Показное, истеричное волнение. Оно не дотянулось до глаз — осталось где-то в голосе, в преувеличенно резких жестах.

— Собрание окончено.

Его голос прорезал тишину, не оставляя места для возражений. Затем он медленно поднялся.

Послышался ропот, попытки что-то сказать, спросить, задержать, но он не стал слушать, а просто шагнул вперёд.

По его лицу, по осанке было ясно: он готов идти по головам. Сокрушить любого, кто встанет на пути между ним и… его собственным гневом.

Император прошёл мимо меня. На мгновение наши взгляды пересеклись — и я почувствовал ледяную волну, исходящую от него. В этом взгляде не было благодарности.

Император извещён, а я остался стоять посреди опустевшего зала, а в голове снова, назойливо, как навязчивая мелодия, зазвучали два беззвучных слова.

«Я… люблю…»

Всё внутри сжалось от мучительной, запретной надежды и от смертельного страха. Потому что если это правда — мы оба погибли. Если ложь — погибну я.