Рейчел Кальвини...

Имя, титул, маска. Она стояла в прохладной тени беседки, опутанной скелетами увядших роз, и наблюдала. Внизу по аллее медленно, словно призрак, двигалась фигура в светлом платье — юная императрица. Осеннее солнце, жидкое и бледное, цеплялось за её золотистые волосы, создавая иллюзию нимба, ореола безмятежности. Но Рейчел знала: это всего лишь иллюзия. Хорошо сыгранная роль.

Внезапно тишину разрезали голоса — резкие, злые, молодые. Две придворные мотыльки, усевшись на скамейку по другую сторону кустов, не видели её.

– Говорят, она снова принимала эту гадость, – шипел один голосок, полный сладкого отвращения.

– У неё же есть всё! – вторил второй, и в нём звенела та самая, простая и тупая зависть. – Что ей ещё надо? С ума сходит от скуки, наверное.

Их смех, звонкий и пустой, прорезал воздух, как стекло.

Герцогиня нахмурилась. Эти глупые, напудренные куклы воображали, что понимают что-то в той бездне, что скрывалась за короной?

– Довольно! – её голос, низкий и властный, упал между ними, как камень. Девушки вздрогнули, узнав её, и побелели, словно мел. – Приличным дамам негоже пачкать языки сплетнями о своей государыне. Ступайте. Заняться есть чем.

Они слетели со скамейки и исчезли, оставив после себя лишь ощущение скверны. Рейчел снова перевела взгляд на Розалинду.

Слухи. Они ползли, как плесень, недавно, но уже густо. «Пристрастие к ядам». Отравление не властью, а чем-то буквальным, физическим. Зачем? Что за боль, что за пустота внутри этой девочки требовала такого мрачного заполнения? Неужели корона — не символ, а реальная, давящая на темя тяжесть, сломавшая ей хребет?

В этот момент к ней бесшумно приблизился слуга.

– Ваша светлость. Письмо от господина Эрика.

Эрик...

Сердце, привыкшее к сдержанности, ёкнуло с непривычной силой. Восемь лет. Восемь долгих лет кампаний, писем, полных деловитой скупости, и тихой, постоянной материнской тоски. Она почти выхватила пергамент.

Строки были кратки. Кампания близится к завершению. Возвращение домой становится возможным в ближайшей перспективе.

Радость хлынула горячей, почти болезненной волной. Сын. Её мальчик. Но следом, как тень за светом, поползло иное чувство — холодное, неоформленное предчувствие. Беспокойство. Было ли оно связано с его возвращением в этот опоенный ядом и интригами двор? Или её интуиция цеплялась за другой, бледный силуэт в саду — за императрицу, чья жизнь медленно, но верно погружалась в зыбучий песок слухов? Она не знала. И это незнание, эта слепота пугали её больше явной угрозы.

Она снова взглянула в сад. Пейзаж, ещё минуту назад нейтральный, теперь казался отчуждённым, даже враждебным. А удаляющаяся фигурка Розалинды — не просто одинокой, а *обречённой*.

Рейчел никогда не хотела места при дворе. Одни шептались, что юная императрица «осчастливила» её высоким постом статс-дамы по великой случайности. Другие — что это был тонкий расчёт. Правда, как всегда, лежала посередине и никому не была интересна. Важно было иное: Розалинда не лебезила перед её титулом, не пыталась вцепиться в её влияние, как утопающий в соломинку. Она держалась на почтительной дистанции — уважительно, но без подобострастия. Это отсутствие жадности, эта странная, гордая отстранённость и подкупили Рейчел. Она собиралась уехать, вернуться в свои поместья… но почему-то медлила. Не могла отвести взгляд.

Ей постоянно казалось, будто их судьбы связаны тончайшей, невидимой нитью. Не узами крови или выгоды, а чем-то более призрачным и непреложным.

За два года они обменялись словами всего трижды. На приёмах. На балах. Ничего существенного. И всё же.

Розалинда Винтеборн

Тьма. Густая, полная, поглотившая последний отсвет углей в камине.

– Доброй ночи, Ваше Величество.

Голос Саши, плоский и безликий, прозвучал последним гвоздем в крышку этого дня. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна.

Я ждала. Считала удары сердца в тишине. Потом сбросила одеяло и босиком, как призрак, скользнула к камину. Там, в глубине декоративной вазы, холодный и тяжёлый, ждал свой черёд маленький пузырёк. Мутная жидкость внутри казалась сгустком самой ночи.

На этот раз сработает.

Мысль была твёрдой, как камень. Но под ней шевелился липкий, первобытный страх. Просто страшно.

Я подошла к окну, будто ища одобрения у мира. Небо, на зло мне, распогодилось. Молодой месяц, острый, как серп, висел в россыпи звёзд. Красиво. Смертельно красиво, как иллюстрация к сказке со скверным концом.

Завтра четверг. Значит, ночью он позовёт. Он.

От одной этой мысли страх сжался, превратившись в ледяную, безупречную решимость. Рука не дрогнула, когда я откупорила пробку. Горьковатый, химический запах ударил в нос. Я откинула голову и выпила всё до капли. Жидкость обожгла горло, а через мгновение по телу разлилось странное, ватное тепло, заглушающее всё. Спокойствие. В прошлый раз они откачивали меня неделю. Сочли случайностью. Недоразумением. Только одна из помощниц лекаря… как её звать?.. смотрела на меня слишком понимающими глазами.

В глазах поплыли тёмные круги. То ли от ночи, то ли от яда. Неважно. Скоро конец.

– Вот же дура! Бестолковая девка!

Я резко открыла глаза. Тьма. Глухая, беспросветная. В комнате никого. Сердце вжалось в рёбра.

Показалось? Галлюцинация?

– Ага, как же! Показалось ей! А ну-ка, встала и два пальца в рот!! Быстро!

Это был не вопрос, не мысль. Это был приказ, пронзивший череп изнутри. Скрипучий, чуждый, полный дикой, нечеловеческой энергии. Ужас, острый и ясный, ударил сильнее яда: голос был реален. И он был не моим.

– Да, в голове, в которой напрочь отсутствуют мозги! Ванная! Марш!

Я вскочила, шаря взглядом по темноте. Пустота. Тишина. Но голос гремел внутри, не оставляя сомнений.

– Не понимаю… – прошептала я, хватая со стола тяжёлый серебряный подсвечник. – Это яд… или я сошла с ума?

– Ну-ну, помешалась она! Насмотрелась я на тебя. Уже тошнит от тупости и глупости в одном флаконе. Пошла ры… бле… Короче, иди извергни содержимое желудка, мелюзга! А иначе…

Голос сорвался на угрожающее шипение.

– Иначе? – мои собственные слова прозвучали детским, потерянным шёпотом. Слёзы подступили к горлу. – Ты… смерть? Если так, забери меня. Пожалуйста. Больше нет сил.

– Иначе я обреку тебя на самую мучительную смерть, а перед этим… Нет, не скажу-у! Всё равно ж помереть собралась. Вперед…

Вместо страха сквозь отчаяние пробилось острое, почти дерзкое любопытство.

– Скажи! Я приказываю!

– Разбежалась! – голос закатился хриплым, беззвучным хохотом. – Приказывает она! Приказывалка еще не выросла!! Вот же молодежь пошла!

И в этот миг тело взбунтовалось само. Спазм, дикий и неудержимый, вырвался из горла. Я не успела ничего сделать. Тёплая, кислая волна выплеснулась прямо на персидский ковёр у моих ног. Тело, казалось, действовало в полном согласии с этим чудовищным голосом.

– А я говорила – в ванную! – завопила невидимая гостья с нескрываемым торжеством. – Вот и убирай сама… А нет, ты ж императрица, ешки-матрешки… Придется бедным служанкам отмывать, а после – очередная волна сплетен, только уже подтвержденных! «Императрица, говорят, совсем с катушек слетела! Ядом травится, да еще и на ковры блюет!»

– Замолчи! – взмолилась я, чувствуя, как по лицу разливается жгучий стыд.

В ответ – новый спазм. Ещё одна судорога, выворачивающая наизнанку. Казалось, сейчас я изрыгну на этот проклятый узор всё, вплоть до души. Омерзительно.

– Согласна. Вот бы не видеть. Хотя знаешь… в этом есть что-то поэтичное. Символичное, так сказать. «Императрица, изрыгающая свою жизнь на ковёр, сотканный из чужих страданий». Высокопарно, конечно, но зато как звучит!

– Кто ты?! – прохрипела я, падая на колени, чувствуя, как последние силы утекают вместе с рвотой. – Как ты попала ко мне в голову?!

– Сказала же – не скажу. Давай уже, откинься, может, так я вернусь… к себе… в свою тихую, уютную могилку. А то застряла тут, как заноза в заднице у… ну, неважно.

Сознание мутилось. Я пыталась уцепиться за хоть какую-то логику. Яд? Безумие? Проклятие? Или… старость? Старость души?

– Старость?! Да у тебя еще молоко на губах не обсохло! Какая старость?! Ты просто дура, вот и всё. Идиотка, которая решила, что яд — это выход. А выход, милочка, всегда там, где вход. Ищи лучше!

Голос стал затихать, растворяясь в гуле крови в ушах. Я осталась на полу, в луже собственного позора и отчаяния, с одним ясным, парадоксальным чувством: я только что пыталась умереть, а меня отчитала и буквально вырвало к жизни какая-то скрипучая, безумная тень в моей же голове.

И это было так нелепо, что даже смешно.

Горько, гадко, унизительно и… смешно.