Рано или поздно всё забывается. Так устроен мир. Время — единственный судья, который не берёт взяток и не знает жалости. Оно стирает лица с портретов, превращает великие сражения в сноски в учебниках, а имена некогда могущественных родов — в пыль на полках архивов. Так произошло и с Голицыными.
В Петербурге о них забыли на удивление быстро. Словно князь Александр Юрьевич и весь его род никогда не существовали. Дворец на окраине столицы, ещё дымившийся руинами, разобрали за две недели — кирками, лопатами и взрывчаткой, как карьерную породу. Камень увезли, металл сдали в переплавку, а землю, пропитанную кровью и порохом, перекопали и засыпали свежим песком. Через месяц на этом месте раскинулся пустырь, огороженный невысокой изгородью, и никто из прохожих, спешивших по своим делам мимо этого участка, даже не оглядывался. Город не любил помнить плохое.
Имперская канцелярия, получив реестр активов Голицыных — а реестр был чудовищным, десятки страниц плотного канцелярского текста с цифрами, от которых у опытных чиновников отваливались челюсти — работала сутками. Счётная палата, Государственный банк, Министерство финансов — все были брошены на разбор этого наследия. Часть активов уходила в казну, часть — на покрытие убытков, нанесённых диверсиями в столице. Что-то доставалось кредиторам покойного князя, и те, ещё вчера боявшиеся произносить его имя вслух, теперь расталкивали друг друга локтями в очередях к казначейству, спеша получить хотя бы крохи с барского стола.
Семья Голицыных — те, кто остался в живых, — исчезла из столицы тихо и буднично. Император, верный своему слову, никого не тронул, и не дал другим. Всем оставили личные сбережения — те, что не были конфискованы, и позволили уехать. Барт, младший брат покойного, пытался бунтовать, кричал о несправедливости. Его быстро и без церемоний усадили на борт дирижабля, идущего на Урал, и пожелали счастливого пути. Больше его в столице не видели. И не хотели видеть.
Оружейное лобби, лишившееся своего негласного лидера и значительной части ресурсов и влияния, затихло. Те, кто уцелел после кровавой зачистки, проведённой людьми Строганова, сидели по своим поместьям и не высовывались. Несколько наиболее упрямых баронов и графов, чьи потери были наименее значительными, пытались было поднять голову и заявить о своих правах, но после того, как ИСБ, по приказу Императора, провела серию показательных арестов — без шума, без стрельбы, просто тихо пришла за ними в их кабинеты и увезла в чёрных машинах — даже самые тупоголовые поняли: время старых игр закончилось.
Столица, пережившая неделю хаоса, кровавых уличных боёв и воздушных налётов, зализывала раны. Восстанавливались разрушенные дома, чинились мостовые, возвращались к привычному ритму заводы и фабрики. Газеты, ещё недавно кричавшие о «японских диверсантах» и «государственном перевороте», теперь писали о новых модных тенденциях в парижских салонах и о рекордном урожае пшеницы в Самарской губернии. Жизнь, как она всегда делает, шла дальше.
Но те, кто знал, что кроется за этой благостной картинкой, понимали: затишье обманчиво. Империя стояла на пороге перемен, и ближайший осенний бал в Зимнем дворце должен был стать не просто праздником, а камнем, брошенным в стоячую воду петербургского болота. Волны от этого камня должны были дойти до самых дальних уголков Империи…
Медицинский блок встретил её привычным гудением аппаратуры и стерильным запахом регенеративной пены. Кирилл сидел на краю стазис-капсулы, свесив ноги. На нём был лёгкий больничный халат, и Елена, несмотря на все свои старания и хладнокровие, не смогла сдержать протяжный вздох. Весь бок и левая рука мужа, та, что была вывернута и обожжена сильнее всего, до сих пор выглядела страшно — красная, блестящая кожа, местами ещё покрытая тонкой плёнкой нанитов.
— Ты почему не в капсуле? — Елена скрестила руки на груди, всем видом изображая строгость.
— Потому что я уже заколебался лежать в этой консервной банке, — Кирилл поднял на неё глаза, и в них, несмотря на усталость и боль, горел знакомый, неугасимый огонёк. — И если пролежу ещё день, Алиса начнёт читать мне лекции по уходу за больными. А я этого не переживу.
— Я бы читала лекции по уходу за идиотами, — раздался из коммуникатора на тумбочке голос Алисы. — Это смежная, но более обширная тема.
— Видишь? — Кирилл кивнул на коммуникатор. — Она издевается. Я точно выздоравливаю, раз она снова начала издеваться.
Елена подошла ближе, села на край капсулы рядом с ним. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе. Супруга не сопротивлялась, хотя и пыталась изобразить недовольство.
— Ты читал утренние сводки? — спросил он, уткнувшись носом ей в макушку.
— Читала.
— И?
— Восстановление идёт по графику. Управляющий центр полностью функционален. Сборочные линии запущены на семьдесят процентов. Потери среди гвардии почти полностью восстановлены. Джексон и его парни держат периметр, но срочному контракту после того памятного дня осталось трое суток, и его парни поговаривают, что не против продлить.
— Джексон — хороший мужик, — кивнул Кирилл. — Надо будет предложить ему постоянный контракт. Кстати, ты вручила ему мой подарок? Та ковбойская шляпа и очки будут ему в тему образа.
— Разумеется, — закатив глаза, кивнула Елена. — Как мало надо мужикам. Он ее тут же натянут, вылитый брутальный мачо.
— Что по двору?
Елена достала из кармана приглашение и помахала им перед его носом.
— Через неделю Осенний бал. Нас пригласили.
— Тогда чего же мы ждем⁈ Пора собираться…
Зимний дворец в вечер бала преображался. Его бесконечные, обычно торжественно-мрачные залы вспыхивали тысячами огней, превращаясь в сказочный, сияющий лабиринт, где мрамор и золото спорили с шёлком и бриллиантами. Хрустальные люстры, подвешенные к расписным потолкам, бросали на паркеты мягкий, тёплый свет, в котором кружились пары. Оркестр, спрятанный за колоннами, играл что-то венское, лёгкое и воздушное, и музыка, словно дым, стелилась по залам, заполняя каждый уголок.
Бал набирал обороты, но все, кто хоть немного понимал в придворной жизни, знали, что танцы и шампанское — лишь прелюдия. Настоящее действо разыграется позже, когда Император займёт свой трон в Николаевском зале и начнётся та часть вечера, которую в узких кругах называли «марлезонским балетом». В первой части этого политического балета все внимание было приковано к Цесаревичу.
Алексей Николаевич появился в высшем свете с дамой под руку, и этот жест, сам по себе, был событием из разряда тех, о которых будут говорить месяцами. В его спутнице тут же опознали инфанту Изабеллу, младшую дочь испанского короля. Молодая и хрупкая, с огромными тёмными глазами и россыпью каштановых кудрей, она выглядела так, словно сошла с картины Гойи — те же плавные линии, та же грация, то же сочетание невинности и скрытого огня.
Все незамужние дамы от восемнадцати до бесконечности разом вздохнули, каждая внутренне примеряя на себя роль принцессы, и каждая находя это чудовищно несправедливым. Каждая считала, что именно она должна была стоять рядом с Наследником. Шёпот, как рой пчёл, пронёсся по залам.
— Какая прелесть! — щебетала одна из дам, не сводя глаз с пары. — Эта испанская грация, этот профиль…
— Этот профиль обошёлся нам в три эскадры и торговый договор с Мадридом, — ядовито прошептал рядом её муж, человек прагматичный и не склонный к романтике. — Не забывай, что эта «прелесть» — ещё и Альфа-Кинетик.
Княгиня побледнела и замолчала, покосившись на хрупкую девушку с новым, настороженным интересом.
Старшее поколение мужской части собравшихся смотрело на инфанту иначе. Предварительный выбор Императора изначально был другим — говорили о гессенской принцессе, о дочери герцога Мекленбургского, о каких-то итальянских кандидатках. Но обстоятельства серьёзно изменились. Наследник, который, как уже не скрывалось, лично участвовал в столкновениях в столице и продемонстрировал дар Кинетика на уровне, о котором пока только догадывались, но не говорили вслух, разрушил все расчёты придворных свах. Император своей скрытностью всех проверил на вшивость: никто из русских князей не захотел предлагать династический брак, отдавая своих дочерей за «паренька без дара». Все поголовно, не вслух, разумеется, считали, что Цесаревич долго не протянет на фоне остальных детей Императора, часть которых проявляла серьёзный дар с детства.
И вот — результат. Монарх решил пройтись по свадебным предложениям из Европы, и его выбор пал, по слухам, сделанный после серьёзного скандала с сыном, на испанскую принцессу. Выбор был прагматичен. За хрупкостью и кроткой улыбкой скрывался Альфа-Кинетик. Испанский король вообще не парился с раздумьями, отправляя свою дочь на смотрины в Россию. «Китайский контракт» произвёл эффект разорвавшейся бомбы не только в промышленных кругах, но и в дипломатических. Желающих «укусить за бочок» русского медведя резко поубавилось. Зато послы чуть ли не каждый день рассыпались с восхищёнными речами, зазывно свистя как Императору, так и его ближайшему окружению, предлагая ну очень выгодное сотрудничество в любой сфере, начиная от оружия и заканчивая массовым производством валенок.
Камер-фурьерский журнал, который вёл учёт всех приглашённых, в этот день пестрил именами. Но те, кто умел читать между строк, обращали внимание не на тех, кто пришёл, а на тех, кого не было. Пустовали ложи, обычно занятые семейством Голицыных. Отсутствовал граф Шувалов-младший, чей отец ещё отбывал наказание в дисциплинарном батальоне. Не было видно никого из окружения покойного барона фон Мекка. Пустые места, как выбитые зубы в улыбке, говорили больше, чем любые слова…
Император появился, как всегда, практически незаметно, оккупировав трон своей венценосной пятой точкой, используя свой дар и невнимательность разгорячённой публики. Один момент его не было — и вот он уже здесь, в парадном мундире, при всех орденах, с цепью Андрея Первозванного на груди, и его присутствие ощущалось физически — как изменение давления воздуха перед грозой.
Чтобы окинуть своим отеческим взором кружащиеся в танцах парочки, щебечущие о моде и последних сплетнях стайки дам, патриархов, что терли между собой за жизнь, деньги и дураков-наследников, не забывая между делом вспоминать, что раньше было лучше. Постепенно, как обычно, впрочем, все больше и больше подданных замечало своего монарха, выражая свою радость и любовь всеми возможными, а главное, протокольными способами. Музыка постепенно затихала, давая понять танцующим, что сейчас не их время.
Доверенные люди, из числа камер-фурьеров и адъютантов, начали ненавязчиво, но последовательно освобождать площадку перед монархом от неопытных посетителей. Старички мероприятия уже давно заняли правильные рубежи, чтобы оказаться в первых рядах, когда начнётся то самое политическое шоу. И оно началось, степенно и размеренно.
Император говорил медленно, но абсолютно уверенно, так что до каждого дошло, что с прошлого собрания ничего не изменилось, имперская власть сильна и ничто не изменит сей факт. Это тоже был ритуал, который показывал, что Николай Александрович твердо стоит на ногах и ещё долго будет рулить этой лодкой. Его голос, усиленный акустикой зала, звучал ровно и властно, без пафоса, но с той особой тяжестью, которая свойственна людям, привыкшим к тому, что их слова определяют судьбы миллионов.
И вот началось. Все, кто имел власть на территории страны, внимательно следили за тем, какого именно кролика Император достанет из шляпы в эту минуту.
Сначала пошли награждения всех мастей для поддержания формализма и статуса. За лучший удой, за самый большой сбор иван-чая в Подмосковье, за образцовое содержание конезавода, за выведение нового сорта картофеля, устойчивого к колорадскому жуку. Многих аристократов это откровенно веселило — они шутили, прикрываясь веерами и программками. Другие следили с серьёзными лицами, понимая, что каждая такая «мелочь» — это сигнал: Император помнит всех, от министра до последнего агронома. Что в его картотеке нет «мелких людей».
Далее — более серьёзное. К Императору потянулись вояки. С учетом количества стычек на границе, особенно проблем с японцами, паркетных шаркунов не было совсем, сплошь боевые офицеры и генералы. Снова отличился князь Барятинский, командующий Дальневосточным корпусом жандармерии. Как тихо пошутил монарх, вешая ему на шею «Анну», он уже не знает, чем удивить старого вояку — все ордена, какие есть в Империи, у него уже имеются, причём по два раза.
— Ваше Императорское Величество, — Барятинский, седой, как лунь, с лицом, похожим на старый сапог, принял орден с невозмутимостью человека, для которого это рутинная процедура. — Смею заверить, что есть ещё ордена, которых у меня нет. Например, Мальтийский. Вы ведь можете похлопотать?
Зал грохнул смехом. Император, кивнув, усмехнувшись про «наглеца в генеральском мундире» и перешёл к следующему. Дальше — менее отличившиеся генералы и офицеры…
Следом пошла раздача титулов, в основном за счёт преодоления ценза, дававшего возможность подать прошение о присвоении следующего ранга. Граф Игнатьев, дослужившийся до княжеского достоинства за выслугу лет и особые заслуги перед Короной, наконец, выкупил положенный объем земель. Барон Корф, получивший графский титул за успешное завершение торговых переговоров с Персией. Каждый такой жест Императора сопровождался осторожным шелестом — кто-то поздравлял, кто-то завидовал, кто-то лихорадочно строчил в коммуникаторы, передавая новости в свои ведомства или родовым аналитикам.
И в самом конце, после того как последний награждённый отошёл от трона, а зал уже начал нетерпеливо перешёптываться, предвкушая переход к финальной части церемонии, Император сделал паузу. Она была не длинной — всего несколько секунд. Но именно эти секунды изменили атмосферу зала. Шёпот стих. Музыка замерла. Все поняли — сейчас будет главное.
Потому что Император не просто раздавал титулы. Он создавал новую аристократию. Ту, на которую Цесаревич делал ставку в своей долгой, осторожной игре против старых родов. И сегодня вечером в зале должны были появиться те, кто стал живым воплощением этой ставки. Те, кого ещё год назад здесь не было. Те, кого старая гвардия считала пылью под ногами. И теперь эти люди должны были пройти по паркету Зимнего дворца, встать перед троном и получить из рук Императора то, что старые рода считали своим неотъемлемым правом — признание.
Двери Николаевского зала открылись. И в образовавшемся проёме появилась пара. Они вошли медленно, не торопясь, и каждый их шаг по паркету, казалось, отдавался эхом в наступившей тишине.
Он — высокий и поджарый, в идеально сидящем мундире Особого Корпуса, что уже говорило о многом. Лицо — бледное, было единственным напоминанием о смертельном ранении, от которого он ещё не до конца оправился. Левая рука, спрятанная в лёгкой перчатке, чуть напряжена, но не дрожит. Глаза — спокойные и внимательные, смотрят прямо перед собой, не скользя по лицам, не ища одобрения и не боясь осуждения. Взгляд человека, который точно знает, зачем он здесь.
Она — рядом, на его руке. Тёмное платье из тяжёлого шёлка, простое по покрою, но безупречное по исполнению, без кричащих украшений, без бриллиантовых каскадов, которыми сверкали другие дамы. Только тонкая нить жемчуга на шее и переливающаяся брошь созданная из Пыли в форме стилизованного крыла. Светлые волосы уложены в простую, но элегантную причёску.
По залу тут же потянулись откровенные шёпотки. Одни — полные зависти, другие — злорадства, третьи — простого, нездорового любопытства. Кто-то из дам, тех, что помоложе и позлее, проклинал парня за состояние и характер — слишком холодный, слишком расчётливый, слишком… неаристократичный. Часть дам, постарше и поумнее, примеряли на себя место рядом с ним, прикидывая, что бы они делали, будь они на месте Воронцовой. Те же, кто знал все подоплёки политических течений, уже незаметно строчили в коммуникаторы, отправляя сообщения своим патронам и патриархам.
Чета Строгановых шли к трону, и каждый их шаг был вызовом. Вызовом старой аристократии, которая считала, что титул даётся кровью и древностью рода, а не промышленными достижениями и спасением Наследника. Вызовом тем, кто ещё недавно пытался убить обоих. Вызовом всем, кто считал, что отпрыск купца второй гильдии не имеет права стоять в одном зале с Рюриковичами.
Пара встала напротив Императора, идеально исполнив приветствие — он склонился в поклоне, она сделала реверанс, безупречный по форме, но лишённый той подобострастности, которую демонстрировали другие дамы. А затем, по знаку монарха, оба преклонили колено.
Зал замер. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают лампы в канделябрах.
Император смотрел на них сверху вниз, и на его лице, обычно непроницаемом, играла едва заметная, почти лукавая улыбка. Он наслаждался этим моментом. Он любил бальные церемонии именно за это — за возможность одним жестом, одним словом перевернуть мироздание для сотен людей, заставив их взлететь или рухнуть.
Монарх взял со столика, стоявшего рядом с троном, свиток, перевязанных золотым шнуром. Развернул первый, и его голос, ровный и неспешный, зазвучал под сводами зала:
— За выдающиеся заслуги перед Империей, за верную службу и за мужество, проявленное при защите престола и государства от вражеских посягательств, жалую вам, барон Кирилл Андреевич Строганов, и вашей супруге, баронессе Елене Дмитриевне Строгановой, урождённой Воронцовой, титул графа и графини Строгановых с правом наследования и всеми соответствующими привилегиями.
Он развернул второй свиток.
— За особые заслуги в развитии промышленности, за создание новых образцов вооружения и техники, имеющих стратегическое значение для обороноспособности Империи, жалую графу Строганову право на учреждение промышленного кластера первого разряда с правом самостоятельного заключения государственных контрактов без посредничества гильдий.
Зал ахнул. Не тихо, не шёпотом — ахнул, как один больной организм. Промышленный кластер первого разряда — это означало, что Строганов получал статус, сопоставимый с крупнейшими государственными заводами, и, что самое главное, освобождался от гильдейского контроля. Это был удар по старым промышленникам такой силы, от которого они не могли оправиться. Это означало, что Строганов больше не был «выскочкой», «кухонным мастером» и «недоразумением». Он становился как минимум равным. Потому что ни один из присутствующих промышленников не имел кластера первого разряда в единоличном владении.
Кирилл, стоя на колене, принял свитки. Его лицо оставалось спокойным, но Елена, стоявшая рядом, видела, как дрогнула мышца на его челюсти. Единственный признак того, что он не спокоен. Граф понимает — этот момент не просто награда, а начало новой игры, ставки в которой будут выше, чем когда-либо.
— Не будем затягивать, — теперь уже сломал все шаблоны сам монарх, и в его голосе прозвучали нотки весёлой иронии, обращённой, скорее, не к Строгановым, а к остальному залу. — На праздник останется мало времени. У вас ведь, граф и графиня Строгановы, его и так немного. Музыка, играй!
Оркестр, выждав пару секунд, грянул полонез. Кирилл поднялся, подал руку Елене, и они пошли по залу, теперь уже — граф и графиня, под взглядами, в которых смешались зависть, ненависть, страх, уважение и — у некоторых — откровенная радость. Барятинский, тот самый, что шутил про Мальтийский орден, кивнул Строганову с едва заметной, но твёрдой улыбкой. Генерал Воронцов, стоявший в группе старых военных, смотрел на дочь с такой гордостью, что его усы топорщились. Майор Волков, стоявший в тени колонны, просто закрыл глаза и медленно выдохнул.
Кто-то из гостей удивлённо посмотрел в потолок, услышав негромкий, но мелодичный женский смех. Источник его обнаружить не удалось, и гости, переглянувшись, списали всё на акустику. Только Кирилл позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку…
Позже, когда первые эмоции улеглись и бал снова набрал ход, к Строгановым начали подходить. Осторожно, с задержкой, словно проверяя — безопасно ли. Первыми, как и следовало ожидать, явились те, кто хотел получить доступ к новым технологиям. Промышленники поменьше, не обременённые старыми обидами и не замазанные в заговорах, подходили с деловыми предложениями, визитками и осторожными улыбками. Кирилл принимал их с неизменной учтивостью, говорил правильные слова, обещал «рассмотреть возможности сотрудничества» и складывал визитки в карман, не глядя. Елена, стоявшая рядом, молча фиксировала в памяти каждого, оценивая — кто реальный партнёр, кто — лазутчик, а кто — просто любопытный.
Генерал Воронцов подошёл к дочери и, отведя её в сторону, долго и тихо говорил с ней. Елена слушала, кивая, изредка отвечая короткими фразами. Когда вернулась к Кириллу, её лицо было задумчивым.
— Отец говорит, что после сегодняшнего старая гвардия не успокоится, — тихо сказала она. — Они не простят Императору этого жеста. Кластер первого разряда — это нож в спину всему строю. Уйдут годы на то, чтобы смириться. Или они не смирятся никогда.
— Я знаю, — Кирилл пригубил шампанское из хрустального бокала. — Но у старичков нет выбора. Цесаревич сделал ход, Император поддержал. ИСБ на нашей стороне, по крайней мере, формально. Они могут скрипеть зубами сколько угодно, но делать что-то открыто — пока что не рискнут, из Голицыных вышло хорошее пугало. Надеюсь, что того времени, пока все будут только строить планы, мы станем недосягаемы.
— Голицын — это одно, — Елена нахмурилась. — А целая коалиция обиженных — другое. Ты не можешь воевать со всеми.
— Мне и не нужно, — Кирилл поставил бокал на столик. — Мне нужно, чтобы они воевали друг с другом за право работать со мной. Это эффективнее. — затем граф тихо добавил, на мгновение блеснув зеленым светом в глазах — и ты немного не права, дорогая. Воевать я с ними больше не собираюсь, просто вырежу одного за другим…
Елена посмотрела на него, и в её глазах мелькнула смесь восхищения и тревоги. Он уже снова считал, выстраивал, планировал. Даже здесь, на балу, в окружении шампанского и бриллиантов, его мозг работал, как вычислительная машина. И она знала — это не остановится. Никогда.
Бал продолжался. Музыка играла, пары кружились в танцах, в буфетных залах звенели бокалы и звучали тосты. Но главные события вечера ещё не закончились. Император, закончив формальную часть, не удалился, как обычно, в свои апартаменты, а остался в зале, перемещаясь от группы к группе, обмениваясь рукопожатиями и любезностями. Это само по себе было необычным — обычно монарх после церемонии удалялся, оставляя гостей наслаждаться праздником без своего стесняющего присутствия. Сегодня он остался, и те, кто умел читать знаки, понимали: Император остался, потому что ещё не всё сказал.
Кирилл, стоявший у одной из колонн Николаевского зала и наблюдавший за залом с лёгкой, почти расслабленной улыбкой, почувствовал на себе взгляд. Император, отделившись от группы сановников, стоял в нескольких шагах и смотрел прямо на него. В его глазах, обычно тёплых и немного печальных, сейчас горел тот самый холодный, расчётливый огонёк, который появлялся у монарха в моменты, когда он принимал решения, способные изменить судьбу Империи.
— Граф Строганов, — произнёс Император, и это обращение, ещё непривычное, прозвучало как подтверждение нового статуса. — Не составите ли мне компанию?
Кирилл поклонился. Император повернулся и неспешно пошёл к боковой двери, скрытой за портьерой. Кирилл последовал за ним, бросив на Елену короткий взгляд.
За портьерой оказался узкий коридор, ведущий в маленький кабинет, обставленный просто — письменный стол, два кресла, камин. Здесь не было слуг, не было адъютантов, не было охраны. Только Император и Строганов. Николай Александрович сел в одно из кресел и жестом указал Кириллу на второе.
— Садитесь, граф. Ноги, полагаю, ещё не вполне ваши?
— Признаюсь, Ваше Императорское Величество, — Кирилл сел, — тот променад у Голицына дорого стоил.
— Представляю, — Император достал из ящика стола портсигар и предложил Кириллу. Тот покачал головой. Николай закурил, затянулся, выпустил дым в сторону. — Кирилл Андреевич, я не буду ходить вокруг да около. Вы человек дела, и я ценю это. Поэтому — прямо.
Он посмотрел на Строганова, и его взгляд стал тяжёлым.
— То, что вы вытащили из того подземного центра, — это приговор. Приговор всей системе, которую мы строили двести лет. Пропавшие без вести, которые не пропали, а были… превращены. В кукол. В марионетки. И эти марионетки сидят не только в Петербурге. ИСБ докладывает, что аналогичные следы обнаружены в Москве, в Киеве, в Варшаве. И, что самое страшное, — в армии, среди офицеров и генералов.
Кирилл молчал, ожидая продолжения.
— Я не могу об этом объявить публично, — продолжил Император. — Паника будет страшнее любого врага. Но я не могу и молчать, потому что молчание — это капитуляция. Поэтому мне нужны люди, которым я могу доверять. Не как оперативнику ИСБ, не как гвардейцу. А как личному, преданному трону человеку, способный делать то, что другой делать не может. А главное эффективно.
Он затушил сигару.
— Цесаревич рекомендовал вас. Волков, скрипя зубами, подтвердил. Я даю вам, граф Строганов, личный императорский мандат. Полная свобода действий в рамках защиты Империи от внутренней угрозы в любой точке мира. Финансирование — из личной казны Императора. Подотчётность — только мне. Никакого надзора со стороны Сената, Министерства внутренних дел или ИСБ. Вы — моя рука. Длинная, невидимая и очень тяжёлая. Вы здравомыслящий человек, и должны понимать, что ваша работа на государство привлекает сейчас и привлечет еще больше внимания чуть позже тех, кто желает развалить Империю. И ваша возможность выйти за рамки там, где другие будут топтаться, даже плюнув на законность, повысит шансы на выживание рода Строгановых в частности и Империи в целом.
Кирилл встал и поклонился.
— Сделаю все возможное и невозможное, Ваше Императорское Величество.
Император протянул руку для пожатия. Мужского, крепкого, между равными. Не между монархом и подданным, а между двумя людьми, которые понимали друг друга.
Когда Кирилл вышел из кабинета и пошёл по коридору обратно к залу, его шаг был твёрже, чем час назад. Левая рука всё ещё болела, но он уже не замечал. В голове выстраивались планы — один за другим, чёткие, как чертежи. Алиса в виде чибика в прозрачном окне Консоли быстро прокручивала новые варианты развития промышленности, заодно просчитывая риски.
В зале его ждала Елена. Она стояла у колонны, в своём тёмном платье и ждала. Только его. Вся остальная комната — толпа, музыка, свет, шелест шёлка и звон бокалов — существовала где-то на периферии, как фоновый шум.
— Ну? — спросила графиня, когда он подошёл.
— Всё нормально, — ответил Кирилл, и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Завтра у нас прибавится куча работы.
— А сегодня?
— А сегодня — танцуем.
Кирилл взял Елену за руку и повёл к центру зала. Оркестр, словно почувствовав момент, заиграл вальс. Они закружились среди других пар, и на несколько минут мир сузился до размеров двух человек смотрящих друг на друга. Граф и графиня Строгановы. Новая аристократия Российской Империи.
В тени колонн стоял Цесаревич Алексей Николаевич. Он смотрел на танцующую пару, и на его губах играла улыбка — не придворная, не дипломатическая, а простая, человеческая. Рядом с ним, придерживая его раненую руку, стояла инфанта Изабелла, и тоже смотрела на Строгановых. Её тёмные глаза, обычно такие спокойные и непроницаемые, сейчас блестели.
— Они хороши вместе, — тихо сказала она по-испански. — Как два клинка в одних ножнах.
— Да, — ответил Алексей на том же языке, который выучил за месяцы переписки и заочного общения по связи. — Только клинки эти направлены в одну сторону. Туда, куда укажу я.
Инфанта повернулась к нему и, впервые за вечер, улыбнулась не дежурной, а настоящей улыбкой.
— Ваше Высочество, — сказала испанка, и в её голосе прозвучала нотка, которая была не свойственна принцессам — нотка уважения к равному. — У вас есть амбиции. Это хорошо. Я не люблю маленьких людей.
Алексей посмотрел на неё, и в его глазах был виден интерес. Не политический.
— Маленьких людей не люблю и я, — ответил Наследник. — Но больших — остерегаюсь.
— Разумно, — кивнула инфанта. — Тогда давайте остерегаться вместе.
Она подала ему руку, и они пошли к танцующим. Император, наблюдавший за всем с трона, усмехнулся в усы. Его сын, кажется, нашёл себе пару, которая стоила больше, чем все торговые эскадры мира. А его новый граф Строганов нашёл себе место, с которого можно было достать до небес. Или до ада. В зависимости от того, куда повернёт.
Время забывать прошлое. Время строить будущее.
Музыка играла…