Неделя, прошедшая после моего возвращения из Иркутска, превратилась для моей новой, третьей роты в персональный, тщательно организованный ад. Заручившись молчаливым, но более чем красноречивым согласием полковника Арсеньева, я спустил на своих новых подчиненных всю мощь моей системы тренировок. Той самой системы, что превратила мой собственный, наспех собранный взвод в слаженный механизм, способный выживать там, где другие должны были умирать.

Я не давал им спуску, не позволял перевести дух. Подъем за час до общего, изнурительный марш-бросок на десять километров, затем стрельбы, тактика, рукопашный бой. И так каждый день, с утра и до позднего вечера. Я не кричал, не ругался. Мой голос на полигоне был ровным, ледяным, и эта безэмоциональная точность, с которой я указывал на ошибки, выводила из себя куда больше, чем любая брань.

— Поручик Вяземский, — раздался мой спокойный голос над полигоном, где взвод аристократа в очередной раз провалил упражнение по штурму здания, превратив слаженную атаку в беспорядочную беготню. — Ваше отделение снова уничтожено. Потеряли троих еще на подходе, потому что ваш пулеметчик решил, что подавление огневой точки противника, это необязательная опция. Еще двое погибли у входа, потому что штурмовая группа ворвалась в здание без прикрытия. Вы сами были «убиты» снайпером, потому что предпочли руководить операцией, стоя в полный рост, как памятник самому себе. Это не просто неудовлетворительно, это преступно.

Вяземский, высокий, холеный аристократ с презрительной усмешкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу, смерил меня надменным взглядом.

— Господин лейтенант, мои люди устали. Вы гоняете нас, как скот, не давая продыху. Невозможно требовать от них слаженности в таких условиях.

— Устали? — я медленно подошел к нему. — В настоящем бою, поручик, врагу будет абсолютно плевать, устали вы или нет. Он просто убьет вас. А потом убьет ваших людей, которые доверили вам свои жизни.

Я остановился в шаге от Вяземского, глядя ему прямо в глаза, в которых плескалось возмущение и плохо скрываемая ненависть.

— Ваш взвод провалил задачу. Значит, вся группа отправляется на двадцатикилометровый марш-бросок. После этого лично вы, поручик, отправитесь чистить ротный сортир. Если завтра вы провалите упражнение снова, будете делать это зубной щеткой. Вам понятна моя система мотивации?

Вяземский побагровел, его рука дернулась, словно он хотел схватиться за эфес парадной сабли, которой здесь, конечно, не было. Но, встретившись с моим холодным, ничего не выражающим взглядом, он лишь процедил сквозь зубы:

— Так точно, господин лейтенант.

Напряжение в роте можно было резать ножом. Мой старый взвод, «строгановские», как нас уже прозвали в батальоне, работали молча, четко, как единый организм. Они были живым укором для всех остальных. Одетые в свой эффективный камуфляж, вооруженные доработанными карабинами, они двигались по полигону с уверенностью хищников, и новички смотрели на них со смесью зависти, ненависти и тайного восхищения.

Проходя мимо курилки, я случайно услышал обрывок разговора.

— Лютует лейтенант, — бурчал один из ветеранов, переведенный в третью роту из другого батальона. — Ни свет ни заря, уже на полигоне. Уж на что я службу знаю, а и то ноги гудят.

Сержант Матвеев, присевший рядом, глубоко затянулся самокруткой и выпустил густое облако дыма. Я видел его в отражении оконного стекла.

— Лютует, это верно, — пробасил он, глядя на тренирующихся бойцов. — Только он и в «Лисьей Норе» так же лютовал. Сам не спал и нам не давал. И знаешь что, парень? Из моего взвода там всего один погиб, да и то по своей глупости. А из второй роты, которой «герой» Орлов командовал, почти никого не осталось. Так что ты выбирай, что тебе больше нравится: ноги гудящие или дырка в башке. Лейтенант наш человек жесткий, но справедливый. Он из вас не солдат делает. Он из вас выживших делает.

В другом конце полигона, у штабного флаера, за тренировкой с непроницаемым лицом наблюдал полковник Арсеньев. Он «совершенно случайно» оказался здесь, проверяя посты. Он не вмешивался, не отдавал приказов, но я чувствовал его присутствие как лучшую поддержку. Все офицеры батальона видели: Арсеньев дал мне полный карт-бланш. На мгновение наши взгляды встретились через все поле. Арсеньев едва заметно кивнул и отвернулся. Этого было достаточно.

* * *

Поздним вечером, когда уставший батальон затихал, погружаясь в короткий, беспокойный сон, для меня начиналась другая работа. Моя небольшая комната, выделенная мне как командиру роты, была моим святилищем, моей лабораторией и штабом одновременно. Здесь не было армейского аскетизма. Вдоль одной стены тянулся верстак, заваленный инструментами и деталями неизвестного назначения для непосвящённых, на столе стоял мощный вычислительный комплекс, собранный мной лично из купленных модулей, а в воздухе витал едва уловимый запах озона и раскаленного металла, след работы нанитов.

Сбросив мундир, я сел за стол и погрузился в привычную, упорядоченную реальность Консоли. На виртуальном экране передо мной возникла трехмерная, вращающаяся модель моего главного проекта, моей давней мечты, адаптированной к жестоким реалиям этого мира. Проект «Ястреб».

— Опять вернулся к своим железным птичкам, дорогой хозяин? — в углу экрана появилась фигурка Алисы. Сегодня она была в образе инженера в синем халате, с карандашом за ушком и очками на кончике носа. — Устал гонять своих двуногих питомцев?

— Они солдаты, Алиса. И они должны быть готовы, — ответил я, не отрывая взгляда от чертежей. Мои пальцы летали над сенсорной панелью, внося последние коррективы. — А «Ястреб», это то, что даст им шанс. Не просто выжить, а побеждать.

Это была не просто десантная шлюпка. Я проектировал его, основываясь на своем опыте, на воспоминаниях о лучших десантных и ударных вертолетах своего старого мира и на новых возможностях, которые давала Пыль. «Ястреб» был относительно небольшим, с агрессивными, хищными обводами. Кабина пилота, выполненная из армированного кристаллического стекла, обеспечивала прекрасный обзор. Но также имелись бронепанели, которые во время высадки под огнём по команде пилота закрывали практически всё стекло, оставляя лишь узкие полосы для обзора. По бокам, в специальных гондолах, располагались места для двух стрелков, управляющих крупнокалиберными пулемётами с блок из шести стволов. А десантный отсек, рассчитанный ровно на одно отделение, десять бойцов, был защищен многослойной композитной броней, усиленной пылевыми щитами. Главным же его достоинством были довольно мощные, но компактные левитационные двигатели, работающие на «золотой» Пыли, которые позволяли ему развивать высокую скорость и маневренность при малом шуме. Мне пришлось знатно попотеть вместе с Алисой, чтобы добиться нужных параметров, не создавая с нуля новый агрегат, что привлекло бы много внимания, которое мне сейчас совсем не нужно. Ограничились переделками штатных двигателей из разобранных после серьёзных стычек дирижаблей батальона. Главный механик долго не мог понять, что я делаю за ширмой каждые три дня, запуская движки на импровизированном стенде. В итоге вышел штурмовой транспорт, способный доставить группу в самое пекло, поддержать ее огнем и так же молниеносно эвакуировать.

— Соотношение мощности к массе на пределе, командир, — деловито сообщила Алиса, выводя на экран столбцы расчетов. — Если ты добавишь еще хоть один слой брони на брюхо, он будет летать, как беременная корова после сытного обеда. А система охлаждения вооружения работает на 97% от максимальной мощности.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому мы не будем добавлять броню. Мы ее заменим.

Мои пальцы снова забегали по панели. На экране появилась сложная молекулярная решетка.

— Сплав титана с вкраплениями углеродных нанотрубок, стабилизированный промышленными нанитами. Он на тридцать процентов легче стандартной броневой стали и на пятьдесят процентов прочнее. Мы снимем почти тонну веса, не потеряв в защищенности. А что касается системы охлаждения…

Я открыл новый файл.

— Вместо стандартного жидкостного контура мы используем замкнутую систему. Она более компактна и вдвое эффективнее. Придется повозиться с герметизацией, но это решаемо.

Алиса несколько секунд молча обрабатывала новые данные. Ее аватарка-инженер задумчиво постучала карандашом по подбородку.

— Хм… Рискованно, особенно криогенная система. Малейшая разгерметизация, и весь корабль превратится в кусок льда. Но… — на ее лице появилась восхищенная улыбка, — чертовски изящно, командир! Это будет не просто 'Ястреб, настоящее произведение искусства.

Я откинулся на спинку стула, глядя на вращающуюся на экране, уже обновленную модель. Я почти физически ощущал ее мощь, ее стремительность, ее скрытый потенциал. В своем старом мире я проектировал беспилотники, бездушные машины для убийства. Но здесь, в этом странном, жестоком мире, моя мечта о строительстве больших и красивых воздушных кораблей обрела новый, неожиданный смысл. Мой «Ястреб» не был просто машиной. Это был щит и меч для моих людей, мой личный вклад в эту бесконечную войну. И глядя на его совершенные, хищные формы, я впервые за долгое время почувствовал не только тяжесть ответственности, но и тихую радость созидания.

* * *

Главная ремонтная мастерская батальона была царством старого мира. Здесь пахло разогретым металлом, прогорклым машинным маслом и потом. Огромное, гулкое помещение было заставлено станками, возраст которых, казалось, перевалил за полвека. Под потолком тускло горели лампы, их желтый свет тонул в тенях, отбрасываемых тяжелым оборудованием. Это было место, где правили грубая сила, опыт и смекалка, где сломанную деталь не меняли, а чинили, используя молот, сварку и крепкое словцо.

И посреди этого царства индустриальной архаики рождалось чудо.

В самом центре мастерской, на специально расчищенном и ярко освещенном пространстве, на стапелях, собранных из массивных двутавровых балок, обретал форму первый «Ястреб». Его появление здесь было сродни высадке инопланетного корабля на деревенской площади.

Я практически жил в мастерской. Сразу после изнурительных тренировок с ротой я шел сюда, сбрасывал мундир, оставаясь в простой рабочей робе, и до поздней ночи работал вместе со своими людьми. Я не был командиром, который отдает приказы из чистого кабинета. В эти часы становился главным инженером, который лично закручивал гайки, проверял сварные швы и отлаживал сложнейшие системы.

Рядом со мной, как верные апостолы, трудились бойцы моего старого взвода. Сержант Матвеев, чьи огромные руки, казалось, были созданы для того, чтобы гнуть стальные балки, с неожиданной для его габаритов ловкостью монтировал силовую проводку. Хмырь, специалист по «тихим делам», оказался непревзойденным мастером по работе с мелкими деталями, его тонкие, цепкие пальцы, словно созданные для вскрытия замков, с ювелирной точностью собирали сложные узлы авионики. Ворон, Ломов, Синицын, все были здесь. Они не до конца понимали всех тонкостей проекта, но они верили мне. И эта вера была лучшим двигателем прогресса.

Работа кипела, и контраст технологий был разительным. Вот Ломов, матерясь сквозь зубы, орудует обычным гаечным ключом, затягивая крепления шасси. А рядом я за ширмой, надев специальные очки, работаю с нанитовым ассемблером. В моих руках, словно из воздуха, из облачка мерцающей Пыли, материализуется сложнейший компонент двигателя, деталь, которую на обычном станке просто не собрать. Я просто «показывал» нанитам чертеж из своей Консоли, и они, послушные моей воле, выстраивали атом за атомом, создавая идеальную, бесшовную конструкцию.

Остальные бойцы батальона, поначалу игнорировавшие возню в мастерской, со временем стали заглядывать сюда все чаще. Сначала из простого любопытства, потом с растущим изумлением. Я видел, как они собирались у входа, не решаясь подойти ближе, и с открытыми ртами наблюдали за происходящим.

— Гляди, опять колдует, — доносился до меня шепот одного молодого солдата.

— Да какое колдовство, — возражал ему ветеран, служивший еще в прошлую кампанию. — Технологии это, Пыль. Я слыхал, у столичных гвардейцев такое есть. Но чтоб вот так, своими руками… не видал. Говорят, лейтенант наш не простой, из «одаренных».

Однажды в мастерскую, вальяжно помахивая стеком, заглянул поручик Вяземский со своими приятелями-аристократами. Они остановились на почтительном расстоянии, с брезгливой любопытностью разглядывая кипевшую работу.

— Что, Строганов, в механики переквалифицировались? — с ядовитой усмешкой протянул Вяземский. — Игрушки строите? Решили, что на поле боя нам будет сподручнее улететь, а не сражаться?

Я даже не поднял головы, продолжая отлаживать плазменный инжектор.

— Я строю инструмент, поручик, — мой голос был спокоен, но в нем прозвучали стальные нотки. — Инструмент, который позволит моим людям выполнять свою работу быстрее и эффективнее. То, что вам, судя по последним тренировкам, не помешало бы. Ваши непосредственные подчинённые, кажется, с трудом успевают передвигаться на своих двоих.

Я краем глаза заметил, как вспыхнул Вяземский. Его приятели неловко кашлянули. Публичное унижение, нанесенное с таким ледяным спокойствием, было хуже пощечины. Не найдя, что ответить, он лишь злобно зыркнул на меня, развернулся и вышел из мастерской.

День за днем, деталь за деталью, скелет «Ястреба» обрастал мышцами. Каркас из легких, но прочных сплавов обшили бронелистами. Установили двигатели, которые тихо, зловеще гудели даже в выключенном состоянии. Вставили в рамы толстое, чуть дымчатое бронестекло кабины. И вот уже вместо нагромождения металла и проводов на стапелях стояло нечто цельное, хищное, живое. «Ястреб» был почти готов. Он был прекрасен в своей смертоносной грации, и даже самые закоренелые скептики, глядя на него, замолкали.

Я закончил работу поздно ночью. Мастерская опустела, лишь тускло горела дежурная лампа. Я подошел к своему детищу и положил ладонь на его холодный, гладкий бок. Под пальцами чувствовал скрытую, дремлющую мощь. В этот момент я не был лейтенантом, командиром, героем. Я был просто творцом, с нежностью и гордостью взиравшим на свое творение. И в этой тишине впервые за долгое время почувствовал себя на своем месте.

* * *

Кабинет полковника Арсеньева встретил меня привычной атмосферой усталости и табачного дыма. Но сегодня в воздухе витало что-то еще, напряжение. Не враждебное, нет, но тяжелое, как грозовая туча перед ливнем. Арсеньев сидел за своим столом, и его лицо, казалось, было высечено из серого камня. Он не предложил мне сесть. Просто указал подбородком на стопку бумаг, аккуратно лежавшую на краю стола.

— Знаешь, что это, лейтенант? — его голос был ровным, безэмоциональным, и от этого становилось не по себе.

Я подошел ближе. Верхний лист был отчетом из финансового отдела. Длинные столбцы цифр, казенные формулировки, и в конце, жирно подчеркнутая итоговая сумма. Сумма, от которой у любого батальонного завхоза случился бы сердечный приступ.

— Это, Строганов, предварительный отчет о расходах твоего… проекта, — продолжил Арсеньев, медленно подбирая слова. — Я ценю твой энтузиазм, лейтенант. Твои методы тренировок… они, скажем так, неортодоксальны, но, черт возьми, они дают результат. Я вижу, как меняется твоя рота. Твоя… птичка, — он кивнул в сторону окна, за которым виднелась крыша мастерской, — тоже выглядит впечатляюще. И она, — полковник постучал пальцем по бумаге, — впечатляюще дорогая.

Он поднял на меня свои усталые, выцветшие глаза.

— Ты списал со складов годовую норму титановых сплавов. Ты использовал столько «промышленной» и «золотой» Пыли, сколько весь батальон не расходует и за пять лет. Стоимость одних только энергоячеек для твоих «Ястребов» превышает мой годовой бюджет на обмундирование. Ко мне уже приходили командиры других рот, сам понимаешь зачем…

— Господин полковник, «Ястреб», это не просто экспериментальная разработка, — начал было я. — Это качественно новый уровень мобильности и огневой мощи. Он позволит нам…

— Я верю тебе, Строганов! — неожиданно жестко перебил он меня, и в его голосе прорезался металл. — Я! Но там, в штабе Корпуса, сидят не солдаты. Там сидят счетоводы, аудиторы. И им плевать на стратегические преимущества. Они верят не в тактику, а в таблицы и отчеты. А в отчетах сейчас, — он снова ткнул пальцем в бумагу, — у меня огромная дыра в бюджете и три непонятных летательных аппарата, которые не стоят на вооружении и существуют только в твоем воображении и в моей мастерской.

Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.

— Я прикрывал тебя, лейтенант. Тянул время, перераспределял фонды, писал липовые заявки. Но мое терпение и мои возможности не безграничны. Через месяц в батальоне плановая «внезапная» инспекторская проверка из столицы. И если к этому моменту на моем столе не будет лежать рапорт с конкретными, поддающимися исчислению результатами боевого применения твоих «Ястребов», то проект закроют. Прототипы разберут на металлолом. А мы с тобой, лейтенант, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — будем иметь очень долгий и крайне неприятный разговор с военным прокурором на тему «нецелевого расходования государственных средств в особо крупных размерах». И твои ордена тебе не помогут, как и мои погоны тоже. Ты всё ещё под прицелом после скандала с Орловыми.

Это был ультиматум. Не просто судьба проекта, а наша общая судьба, наша карьера, наша свобода. Я молчал, переваривая услышанное. Смотрел на уставшего, рискующего всем ради меня полковника, и чувствовал не страх, а прилив странной, холодной решимости.

— Я понял, господин полковник, — тихо, но твердо сказал я. — Дайте мне цель.

Арсеньев несколько секунд молча смотрел на меня, и в глубине его усталых глаз промелькнуло что-то похожее на уважение. Он не сомневался в моем ответе, просто хотел убедиться, что я понимаю всю серьезность ситуации. Полковник развернул на столе большую, испещренную пометками карту. Это была карта прилегающих к нашему сектору ответственности территорий. Особое внимание было уделено огромному, зловещему пятну, обозначенному как «Восточная Аномалия».

— Вот, — его палец указал на отдаленный, практически неизученный сектор на самой границе Аномалии. — Сектор Гамма-7. Глухой, болотистый, с крайне нестабильным фоном в окрестностях. Официально, мы там не работаем, жандармские патрули туда не суются на постоянной основе, слишком опасно и неэффективно, там минимум нужен весь наш батальон. Именно поэтому это место облюбовали контрабандисты.

Он поднял взгляд на меня.

— По данным нашей разведки, там проходит один из крупнейших транзитных маршрутов, целые караваны. Они хорошо вооружены, у них есть свои Кинетики, вплоть до уровня Гамма. Они чувствуют себя там хозяевами. Официально я не могу санкционировать полномасштабную операцию в этом секторе. Это потребует согласования со штабом, привлечения дополнительных сил, а у меня нет ни времени, ни желания объяснять счетоводам, почему я хочу влезть в это осиное гнездо.

Полковник снова посмотрел на карту, затем на меня. На его губах появилась кривая, хищная усмешка.

— Но… если «учебный патруль» из трех экспериментальных скоростных машин в рамках испытаний навигационного оборудования «случайно» отклонится от курса… и так же «случайно» наткнется на крупный караван контрабандистов… и если в результате этого «досадного инцидента» на мой стол ляжет подробный рапорт, с указанием точного количества уничтоженного противника, захваченного груза и, что самое главное, с околонулевыми потерями со стороны патруля… Это будут именно те «убедительные статистические данные», которые так любят аудиторы.

Он выпрямился, его взгляд стал жестким и требовательным.

— У тебя неделя, лейтенант. Три твоих «Ястреба» и люди, которым ты доверяешь, в идеале вся рота. Покажешь результат, получишь «зеленый свет» на всю эскадрилью, я пробью бюджет у самого Князя. Провалишься… — он не договорил, но я и так все понял.