Прежде чем пересечь Атлантику, задержимся еще ненадолго в Италии и посмотрим на социальную ситуацию в годы после объединения страны. Как мы уже видели в первой части, условия жизни и питания во многих случаях были критическими – и не только в Неаполе: по всему полуострову существовали огромные экономически слаборазвитые зоны. Подсчитано, что в период с 1861 по 1871 год каждый второй, а иногда и двое из трех не получали достаточного количества калорий для нормальной и здоровой жизни. Проще говоря, они недоедали. В самых тяжелых случаях, составлявших от 10 до 30 %, речь шла о крайней нищете, когда люди не могли обеспечить себе пропитание даже для выполнения элементарных повседневных действий и находились в состоянии хронического дефицита питания[293].
В то же самое время во многих странах Европы и за ее пределами начинался этап активного развития, в основном связанный с появлением новых промышленных центров и внедрением инновационных методов ведения сельского хозяйства. Все это требовало дешевой неквалифицированной рабочей силы – и в обмен обещало лучшую жизнь.
Общий демографический рост в крайне бедных странах, таких как Италия, совпал с формированием спроса за границей, особенно в США. Так начались мощные миграционные процессы, достигшие пика к 1880‑м годам и продолжавшиеся примерно сорок лет – до тех пор, пока в Америке не были приняты законы, ограничивающие массовый приток мигрантов: Quota Act 1921 года и Immigration Act 1924 года.
Считается, что только в США за этот период эмигрировали около четырех миллионов итальянцев, и между 1910 и 1913 годами, в момент абсолютного пика, Италия вышла на показатели, не имевшие аналогов во всей Европе – за исключением трагического примера Ирландии[294].
Что касается регионального распределения, то до 1900 года основные потоки эмиграции приходились на Центр и Север, прежде всего Венето. В последующие десятилетия открылись маршруты и из южных регионов – вместе с Базиликатой и Лигурией – и началась настоящая массовая эмиграция.
Нью-Йорк стал одним из самых вожделенных пунктов назначения. Первые итальянцы оказались там в 1870 году: во время забастовки рабочих, укладывавших рельсы на Первой авеню, их наняли на замену. Недавно прибывшие эмигранты соглашались на любую работу, даже если это значило идти наперекор бастующим. Так возникло первое ядро будущей «маленькой Италии» в Ист-Гарлеме, районе, где прежде преобладали немцы и ирландцы. К 1920–1930‑м годам итало-американцы составили там до 80 % населения[295]. Если учесть и другие районы – Бруклин (ставший впоследствии главным центром), Бронкс, Квинс и Ричмонд, – то к 1930 году численность итальянцев в городе достигла 440 250 человек.
Можно сказать, что вместе с итальянцами за океан отправилась и пицца – вернее, ее рассказ. До того как в Америке открылась первая пиццерия, о неаполитанском блюде начали писать газеты: читателям нужно было объяснить, что это за еда, ведь ее знали только те, кто бывал в Неаполе. Первые заметки дошли до США через английскую прессу. Так, Boston Evening Transcript в 1861 году[296] перепечатал статью из лондонской The Morning Post[297], где пиццу называли «любимым лакомством неаполитанцев, которое готовят и едят только между закатом и двумя-тремя часами ночи, а печется она всего за пять минут».
Спустя два десятилетия Hartford Weekly Times[298] в Коннектикуте пересказывает материал, вышедший годом ранее в лондонской The Graphic[299]. Там среди неаполитанских блюд упоминалась и пицца – «кусок теста без дрожжей в форме кростаты, приправленный маслом, щепоткой соли, кусочками помидора, анчоусами, сыром или чесноком и запеченный в печи». Эти описания были беглыми и явно рассчитанными на живописную экзотику: Неаполь изображался колоритным и почти сказочным городом. Но в обоих случаях прослеживается общий мотив: пиццерия как место, где встречаются бедняки и богачи, ремесленники, буржуа и аристократы. Такой «социальный уравнитель» должен был особенно импонировать американскому воображению, где привилегии сословий, по крайней мере на словах, считались упраздненными.
Первая же новость, которая пришла прямо из Италии, без английских посредников, датируется 1880 годом. В ней рассказывалось о пиццайоло, готовившем для королевы Маргариты. И снова – встреча знати и простого народа вокруг символической еды. Смысл был прозрачен: неважно, происходишь ли ты из трущоб или из дворян, neapolitan cake подходит каждому. Настоящая демократическая еда, одинаково любимая богатыми и бедными.
С 1880‑х годов упоминаний о пицце в американской прессе становится больше. Ее все еще описывают как экзотическое блюдо, интерес растет: пицца, большой итальянский город, Старый Свет. Так, Painesville Telegraph в Огайо[300] пишет об уличных торговцах, предлагавших пиццы с «мидиями, чесноком, ветчиной или сыром». А статья The street life of Naples («Уличная жизнь Неаполя»), перепечатанная около тридцати раз в американских изданиях с 1894 по 1895 год, рисует картину города, где среди уличной еды мелькает и пицца, неизменно соседствующая с фигурами ленивых lazzaroni[301]. Наконец, The Evening Democrat помещает зарисовку о повседневной жизни неаполитанских студентов: их регулярные походы в пиццерию, «убогую комнатенку с несколькими стульями и засаленными столами, где продаются большие лепешки теста, запеченные с сыром или маслом»[302].
Первая книга, изданная в США и упоминающая неаполитанское традиционное блюдо, была, что очень предсказуемо, – правильно, путеводителем. В «Великих городах современного мира» пиццу описывали так, словно это почти несъедобная диковина: «Для тысячи людей простая тарелка бобов в полдень – роскошный обед, а вот это ужасное творение под именем пицца, в котором намешаны чеснок, прогорклое сало и едкий сыр, считается настоящим праздником»[303].
Интерес к неаполитанскому блюду оставался очень скромным. Редкие упоминания сводились к этнографическим зарисовкам о Неаполе, но именно они подготовили почву к настоящему появлению пиццы в Америке, которое было уже не за горами.