С первого дня моего обязательного сопровождения президента поведение начальства в отношении меня резко изменилось. К счастью, Коржаков не стал меня отстранять от сопровождения президента. Но реакция генералитета стала резко отрицательной.

— Борис Николаевич, неужели в штабе министерства обороны может быть какая-то опасность для Вас? — Чуть не через одного стали уговаривать президента клерки Арбатского военного округа. Уставший от претензий Ельцин махнул рукой и стал оставлять меня в приёмных генералитета, вместе с многочисленными адъютантами и заместителями, молодыми парнями в форме полковников. Те явно были настроены на противодействие моему возмущению от такого приказа, более того, пытались меня провоцировать громкими разговорами о санитарах, без которых президент отлично обходится.

— Товарищи, я думаю, что это всё Коржаков пытается воздействовать на президента. Просматривается явная рука КГБ, в духе незабвенного Берии. — Не удержался самый наглый адъютант, один из наиболее молодых да рьяных. На всякий случай я запомнил его фамилию, чтобы вечером всё рассказать Ельцину и Коржакову, вместе с переписанной записью разговоров на компакт-кассету с диктофона. Но это будет вечером, а днём я демонстративно не подходил к президенту, пока тот не вышел из кабинета. Учитывая, что я две с лишним недели заряжал бодростью своих клиентов не больше, чем на час, Ельцин выглядел очень уставшим.

Привык, «понимаешь», к моим «костылям», улыбнулся я мысленно, но не жалея Бориса Николаевича и не издеваясь над ним. В моей прошлой жизни он великолепно справлялся и без моей помощи, справится и теперь. Тем более, я добавил к своим воздействиям постоянную составляющую против спиртного. Не резкое его неприятие, как лечат алкоголиков в ЛТП, вкалывая им специальные препараты, вызывающие рвоту и боли после приёма малой дозы алкоголя. Нет, такое поведение президента сразу вызовет подозрение и падение любой поддержки. Даже без этого, стоит Ельцину объявить о своём отказе от спиртного, он лишится доверия генералитета и всего народа.

Времена сейчас не те в России. Вместе со свободой от коммунистов, народ наслаждается свободой приобретения спиртного после нескольких лет почти полного запрета на выпивку. Повальное проведение «комсомольских» свадеб, якобы без спиртного, где гостям демонстративно наливали водку из чайников и самоваров. Помню, бывал на таких лицемерных мероприятиях. Вот и восприняли люди запрет на спиртное, явной идеей коммунистов, впрочем, так оно и было. Даже знали поборника трезвости в лицо — Лигачёв, который ввёл не разумное ограничение спиртного, а жёсткие перегибы, всё по большевистским привычкам.

Вместо расширения продажи слабоалкогольных напитков — пива, марочного вина, о чём обещали с трибун партийные лидеры, страна столкнулась с откровенной глупостью очередной кампании. Вводились талоны на водку, вырубались виноградники с посадками под марочные вина. Целые районы и даже области под дудку большевиков, то бишь партийных секретарей, объявляли себя зонами трезвости. Именно, что зонами, как в лагерях лишения свободы. Можно подумать, ни МВД, ни КГБ не знали, что в России уже многие годы водка служила своеобразной валютой. Особенно в деревнях. Это в Средней Азии да на Кавказе за услуги не стеснялись расплачиваться деньгами.

У нас это не принято до начала двадцать первого века. Если Вам помог врач в бесплатной клинике, просто отнёсся по-человечески и грамотно, вы ему пять тысяч суёте в карман? Нет, вы ему приносите пакет с коньяком, конфетами или с банкой кофе, чая и ещё чем либо, коли врач непьющий. Бывает такое, сам удивился под старость лет. Несмотря на отсутствие дефицита, такая форма благодарности врачам и другим бюджетникам в провинции, как минимум, сохранилась у нас. А в семидесятые-восьмидесятые годы она была весьма развита. Одинокие бабки расплачивались с пильщиками дров водкой, с сантехниками из ЖЭКа расплачивались водкой, не трояк же ему совать? Да и сами работники сферы услуг опасались принимать благодарность в денежном выражении. Вдруг номер купюры уже записали сотрудники БХСС, и после выхода из квартиры сантехника примут под белы рученьки?

Обидно сидеть за трёшку лет пять? Причём на милиционеров редко обижались, все понимали, у них тоже есть план. А тут сухой закон в районе? Как проводить свадьбы даже без шампанского? Как поминать покойников? Чаем? Это издевательство! Как отмечать Новый год или День Победы? Молоком? Приходилось простым гражданам договариваться со знакомыми и родственниками о поездках в другие, пьющие регионы, чтобы купить там пару ящиков водки на всех соседей в деревне или всю родню. А с введением талонов, где чётко указан город или район, как быть, если водки в продаже нет в «непьющем» регионе? В стране резко выросло самогоноварение, как и показатели милиции по его выявлению. А чёго там выявлять, заходи в любой дом, где свадьба скоро будет, и составляй протокол.

Алкоголики принялись переходить сначала на спиртосодержащие настойки в аптеках. После их исчезновения, когда начались продажи настоек только для своих и наших, стали откровенно пить ацетон. Буквально два-три миллилитра ацетона, налитые в пробку из-под одеколона, отбивали мозги лучше бутылки водки. Я в эти времена уже работал оперативником и разговаривал с такими умельцами. Они понимали, что долго не протянут, так и алкоголики не доживают до восьмидесяти лет.

— Нормально всё, начальник. В голову шибает не хуже водки. Только эмаль с зубов слазит. — Делились своими ощущениями такие первопроходцы-экспериментаторы.

Как думаете, после подобной почти пятилетней, лагерной и унизительной жизни, как будут воспринимать снятие запрета на спиртное наши люди? Да, символом свободы, добытой на баррикадах у Белого дома. Поэтому пили все, круглые сутки, на работе и дома, в самолёте и за рулём. Неужели при таком образе жизни «дорогих россиян» Борис Николаевич откажется выпить пару бокалов виски после трудных переговоров? Да ещё в отсутствие жены и начальника охраны. Сидя в приёмных, само опьянение я старался более-менее уменьшить, но не всё и не до конца. Чтобы все охранники Ельцина и сам Коржаков видели его опьянение почти постоянно. И не задались вопросом, почему в моём присутствии Борис Николаевич почти не пьянеет.

Однако, с началом декабря бардак в жизни и предчувствие распада страны ощущалось физически. Я, наконец, создал для себя будущий план на период до распада Союза. Главное, попасть вместе с Ельциным в знаменитую Беловежскую Пущу, надеюсь, не прямо в зимний лес, а в какую-нибудь охотничью заимку. Там прибиться к своему клиенту как можно ближе и попытаться удержать его от пьяной щедрости. Сам в пьяном виде становлюсь необычайно щедрым, поэтому, честно говоря, опасался за честно отжатый у хохлов Крым. Вдруг, Борис Николаевич, как управдом в виде царя, махнёт рукой и скажет «забирайте его, не жалко». Если кто не помнит, это из старой комедии про Ивана Васильевича, меняющего профессию.

А мне, как одному из участников возвращения Крыма очень жаль этот полуостров, хоть и ненавижу его зимнюю погоду с сырым ветром. Но, к счастью, мне там не жить, а в виде военно-морской базы России полуостров нужен не мне, а стране. Увы, когда случился этот беловежский сговор, я не знал, но явно не тридцать первого декабря, потому как о нём рассказали наутро следующего дня всему Союзу, которое ещё было декабрём. Поэтому решил находиться при Ельцине максимально большое время суток прямо с первого декабря. Теперь я принялся приходить на работу в семь утра, ну не мог же я заходить по пути к самому президенту. Не потому, что неудобно, на удобства мне наплевать, а потому, что его квартира была в противоположном направлении от моего маршрута к Белому дому.

Никто меня бы не понял, в первую очередь Коржаков. Он бы не стал меня к психиатру направлять на обследование, просто бы выпнул в Свердловск, если не на кладбище по комитетским привычкам. Поэтому я приходил на работу с самого с ранья, и уходил вместе с президентом. Не под руку, конечно, а после его отъезда. Через пару дней ко мне обратился с подозрительным вопросом куратор.

— Ты чего на работе стал засиживаться, ждёшь кого?

— Нет, просто дома делать нечего. Телевизора у меня нет, жены нет, даже ванной нет, почти как в мультфильме — «растителности нет, полезных ископаемых нет, планета Шелезяка». Чего мне дома зимой делать? Да и ужин готовить не хочется, лучше здесь в буфете поужинаю. Вот и сижу, сколько можно. — Не стал я говорить свою причину этому комитетчику. Если сказать, что переживаю, опять подозревать начнёт. К этому времени в Белом доме каждый второй подозревал каждого первого. Кто боялся сохранения власти Горбачёва, надоевшего всем своим дурацким оптимизмом и откровенной трусостью хуже горькой редьки. Кто боялся резких и непонятных изменений, за которые агитировал Ельцин.

Были ещё третьи, стучавшие на всех, на всякий случай, по привычке всех стукачей. Один я не стучал никому, кроме моих служебных докладов Коржакову. После этого разговора, которому я не придал особого значения, и случилась очередная непонятка. В пятницу, ближе к десяти вечера, четвёртого декабря девяносто первого, после того, как солидно набравшийся президент по случаю предстоящих выходных поехал домой. А я ещё днём получил указание Коржакова субботу и воскресенье провести дома, в режиме выходного дня, и неторопливо добрался домой, приглядывая за своими охранниками, не обидел бы кто парней. Парни молодые, могут и обидеть какие хулиганы, как-то не было у меня доверия к силовым возможностям «топтунов».

Когда я зашёл в подъезд, оба охранника забрались в дежурную машину, где их ждал водитель. Как они там будут сидеть всю ночь зимой, не знаю. Наверняка двигатель регулярно гоняют, чтобы не замёрзнуть. Я спокойно лёг спать, чтобы проснуться по привычке в пять утра. Только почистил зубы и побрился, как сработал дверной звонок. Странно, неужели президент решил в Беловежскую Пущу поехать, неужели я дождался? В радостном предчувствии скорого окончания моей каторги, я распахнул двери, едва убедился, что за глазком стоят трое типичных комитетчиков. Ну не бандитов и уголовников точно.

Однако, вместо разговора, прыснули аэрозолем в лицо, и я потерял сознание. Очнулся всё также, с голым торсом, когда меня заносили в какое-то помещение. Слава богу, ещё хватило ума подумать, что в этой моей тюрьме тепло. Глаза я открывать не стал, как и напрягать своё тело. Надо послушать, что говорят, кто меня похитил, потом думать о своих планах. Уже то, что меня положили на диван, судя по мягкой поверхности без покрывала, радовало. Хотя бы на пол не бросили, прибавим плюсик похитителям. Шаги моих похитителей переместились в соседнюю комнату, судя по топоту.

— Всё, доставили клиента. — Несмотря на запертую дверь и разговор полушёпотом, я слышал всё замечательно.

— Отлично, садитесь завтракать, я займусь этим фруктом. Минут через пять он очнётся, начну работу. — После этого разговора мои похитители остались на кухне, а в комнату ко мне вошёл другой человек. Судя по шагам, значительно легче своих коллег.

Он перевернул меня на спину и сказал, видимо на пробу:

— Просыпайтесь, пора уже.

Я не решился с ним играть и открыл глаза, растерянно взглянул на своего визави и осмотрел комнату. Судя по закованным в наручники рукам и ногам (на ногах я их сам разглядел, о руках за спиной догадался), чая мне предлагать не станут. Пора мне сыграть с этими умельцами. Главное, не перестараться.

— Ты кто, дед Пыхто? — Возле меня стоял мужчина невысокого роста, лет пятидесяти. В таком возрасте сотрудники из комитета и МВД давно пенсии сидят, да кадровиками подрабатывают или начальниками первых отделов.

— Молодой человек, я вам в отцы гожусь, попрошу не хамить. — Сделал серьёзное лицо мой тюремщик. Значит не мент, а из конторы. Остаётся узнать, чьих они будут. По просьбе Коржакова проверяют меня на вшивость или его противники меня надеются завербовать? Теперь в моём положении главное не проявить себя раньше времени, пока не разберусь уверенно, «кто есть ху», как говорил Меченый. Надо уловить момент после того, как мои похитители конкретно определят свою причастность к хорошим или плохим, но ещё не успеют меня ликвидировать. Придётся поиграть, тут деревенским дураком прикинуться не получится.

— Назовите свою фамилию, имя, отчество. — Похоже, комитетчик немного владеет навыками допроса, посмотрим, насколько его опыта хватит. Или они ограничены во времени? Точно, если я не приду на работу до десяти часов, могут ко мне домой заявиться. Сейчас около шести утра, четыре часа они допрашивать меня не станут, либо бить начнут, либо вколют химию вроде скополамина. Химию не хочу, после неё большой процент умерших или я расскажу действительно всё, в том числе свою прошлую жизнь. Тогда шансов выжить точно не останется.

— Кузнецов Фёдор Васильевич. — Уверен, что опыта допросов у меня больше.

— Врёшь, Кузнецов был меньше тебя ростом на десять сантиметров. — Пока спокойно разговаривал комитетчик.

— Ну и что, подрос, с кем не бывает. У меня человека два знакомых после институтов выросли сантиметров на пятнадцать, и ничего. Даже жёны не сомневались в их подлинности. А ты мне не жена, или ты из голубых? — В этой теме я разговаривал равнодушно, показывая свою уверенность и правдивость.

— У тебя разные отпечатки пальцев с тем Кузнецовым, что был меньше ростом. — Продолжал давить на меня комитетчик. В том, что он не уголовник, сомнений не было. Как и в том, что его подчинённые бугаи не судимые ни разу. За время нашего разговора в кухне ни ложка по тарелке не стукнула, ни посуда не звякнула, ни стул не скрипнул. Уголовники не умеют так себя вести, они бы наоборот матерились, бренчали, стучали и выражали себя со всей наглостью, чтобы напугать жертву сильнее. А вопрос мне понравился, он меня буквально вытащил из сомнений, не наследил ли я. Теперь точно знаю, что не наследил, до прошлого года, когда «неожиданно» вырос, я семь лет ходил в этом теле под именем Кузнецова. Значит все мои отпечатки пальцев, которые им удалось достать, именно мои, а не прежнего Кузнецова.

Никаких отпечатков настоящего Фёдора не должно было остаться. Ни в армии, ни в нашем заводе отпечатки пальцев не брали в восьмидесятые годы. На прежних квартирах и месте работы следов рук тоже нет, и не будет. Даже если не протёрли уборщицы, что маловероятно за восемь лет, так сами следы давно исчезли. Отпечатки пальцев это жировые следы на поверхности. На воздухе жир обязательно высыхает, даже в замкнутой посуде. На практике отпечатки пальцев уже через неделю-другую стираются. И уж точно восемь лет не выдержат. Так что на понт меня берёт дядя. Что это значит? Считает меня настоящим малограмотным слесарем, ухватившим удачу за хвост.

— Ничего не знаю, я себе пальцы не менял, зачем это? Может, проверяли плохо? — С уверенностью дебила продолжал я разговор без всякого напряжения. И мой оппонент это видел, что выводило его из себя. Он не мог нащупать у меня слабую точку, на которую можно было давить. Дальше разговор пошёл в привычном русле, комитетчик спрашивал меня обо всей моей прошлой и нынешней жизни, повторяя вопросы в разной конфигурации. Пытался вывести меня из себя интимными вопросами о сожительстве с двумя женщинами. Дескать, за это можно и посадить надолго. Ответом я только подтвердил свое положение недалёкого деревенского дурачка.

— Да ты что? Говоришь, за сожительство с двумя бабами в тюрьму садят? Так можно всех начальников посадить. Давай с них начнём? У нас председатель сельсовета с тремя бабами живёт, главный инженер с двумя, да что они, второй секретарь горкома партии в Свердловске с двумя бабами живёт, его инструктора поголовно любовниц имеют при живых-то жёнах. Ты с них начни, посадишь хоть одного, тогда и меня пугай. И вообще, чё тебе от меня надо? Где я работаю, ты знаешь, напиши запрос Коржакову и всё про меня узнаешь. Ты скажи, о чём спросить хочешь? Может, я тебе и сам расскажу, так ты же не спрашиваешь ничего?

— Мне от тебя надо, как говоришь, знать все планы Ельцина. Куда он поедет, что он будет делать, с кем говорит, чего хочет? Это понятно? — Давно пора было спросить, не потерял бы этот теоретик допроса почти час нашего общего времени. Теперь надо дополнить свой портрет дополнительными чертами тупорылого слесаря.

— Так я, начальник, ничего толком не знаю, мужики ходят к Борису Николаевичу, а чего говорят, не слышу, в приёмной сижу. А уж куда президент поедет и чего делать собирается, вовсе не знаю. Это лучше у Ольги Михайловны спросить, она в этих делах больше меня понимает. Я же только руками умею работать, в заводе слесарем был. Тут умение появилось раны лечить да похмелье снимать, удалось устроиться к Борису Николаевичу, подфартило. Но, опять руками. А головой я плохо разбираюсь, кабы не полковник, меня бы давно из института вышибли. Зато кончу институт, стану санитарным врачом в нашем районе, буду деньги лопатой грести. Мне один шофёр рассказывал, что главного санитарного врача возит, какие тому деньги суют! И я так хочу.

— Да ты точно идиот. — Грустный комитетчик поверил моей «исповеди», поднялся со стула и крикнул своим подручным. — Займитесь этим зверем. Но помните, скотина не стерильна!

Как я понимаю, это намёк на мульфильм о Карлсоне, где примерно так выражается фрёкен Бок. Да, сейчас придётся вытерпеть побои, тут и посмотрим, насколько они на стороне добра. Начнут бить по лицу, значит, не собираются вербовать и не посланцы Коржакова. Иначе бы не стали портить мой внешний вид.

Дисциплинированные бугаи принялись избивать сразу, после десятка ударов в грудь и живот неожиданно перешли на лицо. И то, что кроме крови из носа побои не дали результата, их довело до настоящего озверения. Знали бы они, что и кровь из носа я пустил себе сам, точно бы застрелили меня из своих табельных пистолетов, заметных у них под пиджаками в плечевых кобурах. Минут через пятнадцать они окончательно умаялись, знать работали с полной отдачей, молодцы. У меня, к этому времени, текущая из носа кровь залила весь торс и норовила перейти на штаны трико.

— Семён Николаевич, молчит, сука! Надо химией проверить, пока не сдох. А потом пусть сдыхает, у нас хоть совесть чиста будет, полностью проверили. — Сходил на кухню с докладом один из бугаёв. Надо же, совесть у комитетчиков появилась? Я и не знал, что такое бывает с ними. Где они её прячут? Или в нужное время достают из сейфа на задание? Однако, такие оговорки показывают всю тёмную сторону наших бойцов. Пора мне своим спасением заняться, как утопающему. Пока Семён Николаевич бренчал посудой на кухне, видимо, доставал шприц и заполнял его нужным компонентом, я приготовился. Как только двое мужчин вышли из кухни, постарался усыпить всех четверых.

Ну вот, как раз те самые две секунды замедления моих воздействий. Если бы здоровяки не были расслаблены, а держали оружие в руках, они бы пять раз застрелили меня. Тут же секунда ушла на удивление и раздумывание — что случилось? Я же лежал неподвижно на диване, и весь в крови. Вторая секунда была потрачена на выхватывание пистолетов и рассматривание всех закоулков квартиры в поисках невидимого врага. На этом отпущенное время закончилось, все четверо упали на пол. Я всё-таки решился сломать наручники, это быстрее, чем искать ключи. Освободившись от оков, поднялся на ноги и сходил в ванную комнату, где смыл кровь и вытерся каким-то казённым вафельным полотенцем.

Затем усадил Семёна Николаевича на стул, привязал его ноги-руки, не забыл всех четверых обыскать, естественно. Запер изнутри входную дверь, проверил удостоверения шаловливой четверки. Действительно, оказались сотрудниками КГБ, но не второго или третьего главного управления или той же девятки, как я предполагал, а какого-то мутного отдела без всякой причастности к управлениям, о котором я и не слыхал. Откуда такие громилы у хозяйственно-экономического отдела?