…Эмилия бежала. Бежала тяжело, с трудом передвигая ноги, нелепо размахивая руками. Она что-то глухо бормотала, всхлипывала. «Это же я! Исламбек! Остановись!» — кричал он, погоняя коня. Конь мчался и все не мог догнать исчезающую в зыбком тумане фигуру. На перекрестке она обернулась, странно сморщилась. Совсем близко было большеглазое, мертвенно-бледное лицо. Нагнулся с седла, чтобы подхватить. Что ты, милая, это же я — Исламбек! Нет! Я знаю… Она отшатнулась и исчезла, чтобы снова возникнуть вдали смутным силуэтом. «Она приняла меня за Теймурбека. Проклятое сходство! Надо догнать, остановить, спасти». Он дернулся и застонал от острой боли.

Под низким потолком брезжила размытая полоска неба, перечеркнутого решеткой. Исламбек сделал усилие, перевернулся на спину. Дикая боль в паху заставила скрючиться, подтянуть колени. Сплюнул запекшуюся на губах кровь, осмотрелся. Холод каменных плит жег спину.

Эмилии, конечно, нет. Ее застрелил брат. Дикий, мучительный сон. Обычная тесноватая одиночка тагиевской тюрьмы. Сколько раз из окна дома Ширвани он видел эти окна. Отсюда не вырвешься. Да и глупо об этом думать, когда он не может встать. Здорово они его отделали. Неужто так и подохну, не плюнув в торжествующее лицо брата? Воды бы, глоток воды…

Кусок неба наливался красным, заполняя камеру сумеречным, холодноватым светом. Исламбек осторожно, сантиметр за сантиметром вытягивал ноги. Расслабиться, дышать ритмично, совсем расслабиться… Этому учил его Аслан в короткие часы ночных привалов. Так, кажется, восстанавливают силы японцы. И еще надо внушить себе, что ты здоров, бодр, силен.

Он горько усмехнулся. Здоров… бодр… Чтобы труднее было переносить ночные пытки? Все-таки он постепенно вытянулся, заставил себя дышать ровно, глубоко, не думать о том, что его ждет.

Вспоминалось все подряд. Темная, пропахшая дымом комната в доме бабки, где он отлеживался после смерти Багиры. Длинные бессонные ночи в далекой деревушке. Так же светлело на рассвете узкое оконце. Зарождающийся день раздражал его. «Занавесь окно, не хочу видеть свет», — требовал он. «Что ты, что ты! — Назлы испуганно махала руками. — Не гневай аллаха. Свет — первое и последнее, что видит человек в жизни». Как-то ранним утром бабушка вцепилась в его руку слабыми, сухонькими пальцами, почти насильно вытащила на крыльцо. Он зажмурился от сияющей голубизны снега. Потом увидел влажные прогалины в саду, набухшие почки старой яблони, сизые столбы дыма над плоскими крышами… Что-то дрогнуло в нем, забилось сердце, перехватило дыхание от этой колдовской красоты. Строгая, прямая, отбросив сползшую на плечи шаль, стояла бабка Назлы. Прищурила добрые подслеповатые глаза, сказала тихо: «Да буду я твоей жертвой. Пусть горе отпустит тебя, пусть согреется душа твоя».

— Ты что, плачешь? — спросил Исламбек шепотом, будто кто-то мог услышать их на этой безлюдной деревенской окраине.

— За тебя слезы, — кивнула она сердито. — Потому что родила тебя моя дочь, стало быть, кровь у нас одна. И горе твое кусает мое сердце.

Она давно ушла в дом. А он все стоял, прислушиваясь к тому, что уже совершилось в нем под звон весенней капели, робко и жадно пробивалось навстречу зарождающемуся дню.

— Воды бы попить, глотнуть, лизнуть…

Как просто все было тогда. Надо найти убийцу Багиры, отомстить — и справедливость восторжествует в этом жестоком и путаном мире. Скверных людей надо просто убивать. Сколько их? Пять, ну, десять мерзавцев. Однажды он сказал это Джапаридзе. Алеша рассмеялся. «Платформа эсеров. Примитивный терроризм, ограниченность».

Много позднее он начал что-то понимать. Месть не поможет, нужно переделать мир. И переделать его можно, только сломив прежнюю систему и создав новое общество — с новыми отношениями, новыми законами, новой жизнью. Народ… Конечно, он знал это слово. Но для него оно было смутным и расплывчатым, как нечто существующее отдельно от семьи Карабаглы и тех семей, что имели право на хлеб, выращенный этим народом, на нефть, им добытую, кто имел право посылать на войну, на смерть все тот же темный, нищий, покорный народ.

Это у него тоже от Алеши — постоянные мысли о народе, его судьбе, силе и мудрости.

Народ… Аслан, для которого не было большей радости, чем театр, и который ушел из театра — воевать и бороться за революцию… Вихрастый Генка, мечтавший когда-нибудь досыта наесться хлебом с маслом. Белым-белым хлебом… Бабушка Назлы, отдавшая сало последнего барана, чтобы умаслить жизнь своего ненаглядного внука.

Но ведь те, кто на чрезвычайной сессии голосовали за приглашение англичан, тоже народ… Обманутый народ, объяснял Шаумян, народ, отравленный ядом шовинизма. Ладно. А защита города?

Он видел отряд Петрова в бою. Они, матросы с бронепоезда Республика», не бакинцы, но город они закрывали своей грудью. А дашнаки отступили, бросили позиции. Дали туркам возможность обойти отряд. Вырезать матросов, сестер милосердия…

Это тоже народ? До последней минуты Степан Георгиевич верил, что они поймут. Почему-то он особенно верил в Ростома Зоряна — лидера партии «Дашнакцутюн». «Во многом он заблуждался, но есть в нем что-то от настоящего революционера».

Пить… Глоток воды. Пить…

Он очень хорошо помнит последний разговор. 31 июля Степан Георгиевич пригласил к себе Ростома Зоряна и Абрама Гюльдаханяна. Шаумян говорил с ними сам. Остальные — Мешади Азизбеков, Тер-Габриэлян, он — сидели в стороне.

— Что вы делаете? Собираетесь сдать город туркам, повторить март? Вспомните трупы на улицах…

В тот час ни Шаумян и никто другой не мог представить, что будет, когда турки возьмут город.

Гюльдаханян (он еще долго проживет, как попугай повторяя свою программу) ответил нагло:

— Передайте нам власть, мы разберемся.

— Они все еще рассчитывают на англичан, — не выдержал Азизбеков. — Поймите! Если бы у англичан были силы, они как-нибудь обошлись бы без вашего приглашения. Но у них нет войск. И не станут англичане класть головы за вас, Гюльдаханян.

— Это будет видно.

Степан Георгиевич задумался.

— Вы убеждены, что справитесь? Не придется потом каяться?

Исламбек подумал, что Шаумян слишком деликатен с этим негодяем. Он встал и сказал решительно:

— Товарищ Шаумян, у этого предателя все написано на лбу. — Рука сама потянулась к кобуре.

— Оставьте, Исламбек, — сказал Степан Георгиевич печально. — Все проще и хуже. Гюльдаханян никудышный политик. Он жаждет власти. Хорошо, он ее получит. Но если вы, Гюльдаханян и Зорян, не защитите город, честные люди этого вам никогда не простят.

Да, народ — это люди. Честные, смелые, преданные. И мелочные, корыстные, властолюбивые, слабые. Они тоже народ, Степан Георгиевич прав.

Воды… Когда же конец… Он лизнул холодный шершавый камень и застонал от нестерпимой боли.

Бичерахов… Английская свинья. Все-таки предал. Джапаридзе не ошибся: Бичерахов всегда был врагом. Нет, нельзя было ему верить. Но разве кто-нибудь верил? Просто не было выхода.

В чем же тогда ошибка? Или причина поражения только в неравенстве сил? И снова, путая время, в сознании закружились события, люди, встречи.

…Последний день коммуны. Последний ее оплот — Петровская площадь. «Кабинеты» комиссаров здесь — прямо на булыжнике, шпалах и рельсах, на лафетах пушек и ящиках. Бакинский комитет партии — списки у членов Бюро. Решается вопрос о судьбе города. Шаумян, Азизбеков, Джапаридзе, Тер-Габриэлян, Фиолетов, Корганов, Петров… Что делать дальше? Защищать город от турок нечем, от англичан — нечем. Гайк Тер-Каджарянц и Сако Саакян сумели уговорить экипажи «Ардагана», «Карса», «Президента Крюгера». Корабли ушли в Энзели встречать спасителей. Радиостанция в руках предателей. Связь с Советской Россией, с внешним миром прервана. Что делать?

— Друзья, — медленно говорит Ваня Фиолетов. — Останемся здесь до конца. Не верю, чтобы из Астрахани не пришла помощь. Ленин, узнав о том, что нет связи, поймет и сделает все, чтобы помочь. Я предлагаю: Степан Георгиевич с семьей, Алеша Джапаридзе, Саак, Шеболдаев садятся на пароход, который стоит у пирса. На пароходе нефть для Астрахани. А мы…

Степан Георгиевич встал, осмотрел линию обороны. Она проходила совсем рядом — по Меркурьевской, Красноводской, берегу моря.

— Нет, товарищ, так не годится. Я не оставлю людей в беде.

— Товарищи! — перебил Азизбеков. — Степана Георгиевича убеждать бессмысленно. Но есть партийная дисциплина. Предложение Фиолетова ставим на голосование. Кто за то, чтобы Шаумян, Джапаридзе, Саак, Шеболдаев были эвакуированы, прошу поднять руки.

Первого августа власть в городе захватили пять диктаторов, директория Центрокаспия: Бушуев, Леммлейн, Печенкин, Ермаков и Тюшков. Чтобы продемонстрировать демократичность новой власти, диктаторы избрали временный президиум: Александр Аракелян, Абрам Велунц, Лев Уманский, Сергей Мелик-Йолчан, Григорий Айолло…

Был выпущен бюллетень с воззванием. Директория клеветала и оправдывалась. Поскольку Баксовнарком будто бы не в состоянии контролировать положение в городе и на фронте, эсерам, меньшевикам и дашнацаканам пришлось объединиться. Высшей властью в Баку стали теперь директория и Временный исполком совета рабочих, солдатских и матросских депутатов…

Бюллетень директории и правые газеты злорадствовали недолго. До первых снарядов турецких пушек…

«Петровская площадь» потребовала, чтобы директория Центрокаспия пропустила в Астрахань Шаумяна, представителя всероссийской советской власти.

Ультиматум вызвал волнение. В зале адмиралтейства собралось все руководство «блока». Прибыл и Реджинальд Тиг-Джонс — уполномоченный Денстервиля. Решался вопрос, что ответить комиссарам.

Первым взял слово Григорий Айолло (в-богатой Праге он кончит жизнь бродягой).

— Я категорически против того, чтобы выпустить Шаумяна в Астрахань. Это приведет к тому, что Советская Россия обрушится на нас и уничтожит.

— Правильно, — встал Ермаков. Тот самый диктатор, с которым комиссары обошлись гуманно. — Нельзя выпускать Шаумяна. Надо предложить эвакуацию всего Совнаркома.

— Хрен редьки не слаще, — бросил диктатор-матрос.

— Увы, — вздохнул Ермаков. — Арестовать комиссаров на Петровской площади трудно. Их защищает Петров, поддерживают рабочие…

— Господа… Товарищи! — вмешался Садовский. — Я отлично понял Александра Андреевича. Вспомните, Антей был силен, пока стоял на земле. Комиссары на пароходах. Ха-ха… Великолепная идея!

На рассвете 14 августа 1918 года нефтеналивные и сухогрузные суда, взяв на борт руководителей Бакинской Коммуны, детей, женщин и стариков, вышли в море. Шторм принудил их задержаться у острова Жилого. И здесь военные корабли «Ардаган», «Астрабад» и «Геок-Тепе», выполняя приказ директории, открыли по ним огонь…

Почти все руководители Баксовнаркома были арестованы и помещены в Баиловскую тюрьму. То, что директория не решалась сделать открыто, теперь стало возможным.

Ах, Ермаков, план твой в смысле вероломства был гениален. Трусость иногда подсказывает блестящие решения. Неужто мы с вами, Александр Андреевич, больше не встретимся? Жаль. Очень бы надо.

Они с Асланом немало сделали, чтобы освободить комиссаров из тюрьмы. Иногда казалось, что они близки к цели. Но всякий раз план срывался — мешал новый председатель Чрезвычайной комиссии Михаил Васин. Тот самый, что в свое время сорвал заготовку хлеба на Мугани.

Неизвестно, на что рассчитывала директория, пригласив в город англичан. Это было явным нарушением соглашения между Россией и Германией. Турки, приостановившие наступление, немедленно этим воспользовались: атаки на город возобновились.

…Они долго шли по следам Васина и Тер-Мкртычянца — тех двух, что руководили арестом комиссаров. Видимо, понимая, что ими интересуются, оба держались крайне осторожно. Но часам к одиннадцати примчался Аслан и торопливо доложил, что Васин, в сопровождении телохранителя, выехал на позиции к Волчьим воротам.

— Волку в пасть, — мрачно сострил Исламбек, вскакивая на коня. Оба они — это была идея Аслана — были в форме капралов английской армии.

Автомобиль Васина они догнали на подъезде к Чемберекенду. Объехали, загородили дорогу. Васин и его адъютант опешили. Аслан подъехал к предчека и знаком попросил его выйти, показав пакет.

Васин вылез из машины и подошел к Исламбеку. Аслан остался и на чистом русском языке сказал адъютанту и шоферу:

— Ни с места. Идет суд трудового народа.

— Вы председатель Чрезвычайной комиссии директории? — спросил Исламбек.

— Конечно. А что вам угодно?

— За преступный арест бакинских комиссаров и предательство дела революции вы приговорены к расстрелу.

Выстрелы прогремели раньше, чем Васин понял.

— Уберите эту мразь в автомобиль, — сказал Исламбек громко и отчетливо. — И передайте диктаторам, что все они судом пролетариата приговорены к смертной казни.

Пятнадцатое сентября. Турки ворвались в город. Запылали пожары. Диктаторы и вся их пестрая камарилья укрылись на кораблях. Власть их продержалась месяц. Но этого было достаточно, чтобы залить город кровью, усеять трупами. И то, что творили сейчас турки, было естественным следствием их политики. «Он никудышный политик», — сказал Степан Георгиевич о Гюльдаханяне. Все они были никудышные политики…

Помогли англичане? Этот вопрос всей своей тяжестью обрушился на тех, кто поддался лживой агитации и предал своих комиссаров. Впрочем, турки грабили и убивали и тех, кто ждал англичан, и тех, кто ждал турок, и тех, кто помог арестовать бакинских комиссаров…

Зачем их увезли в Красноводск? Где они? Пить… Воды…

Двадцать пятого сентября Баку встречал мусаватское правительство. Воистину коварна, колдовски изворотлива порой Клио, муза истории: в одном котле она варит и трагедию, и фарс. Делегацию горожан возглавил архимандрит Левон. С его благословения Ферикбею Нури-паше и Фатали-хану Хойскому поднесли хлеб-соль!

Воды… Воды…

Если б он не попался так нелепо в тот день, наверняка уже знал бы, что с комиссарами. Ширвани должен был привезти сведения из Энзели.

Арестовали его внезапно и, надо признать, остроумно. В ресторане «Летучая мышь». Ладно, кое-что он успел сделать. Мало, конечно. И смахивало это на терроризм, который одинаково осуждали самые разные люди — и Шаумян, и Джапаридзе, и Нариман Нариманов.

Но он просто не мог, оставшись на свободе, сидеть сложа руки. Особенно после прихода турок. О его тайной группе говорили всякое. Его это не волновало. Организованная им группа подпольщиков-боевиков выполняла строго определенную задачу.

Впрочем, это скоро перестало быть секретом. Нашелся догадливый репортер, который сопоставил факты и сделал вывод: «красные бандиты» преследуют лишь врагов Бакинской Коммуны…

Что ж, все верно. Он, Исламбек, и товарищи выносили приговор и приводили его в исполнение. Но не только. Им удалось вывезти и сохранить архивы Чрезвычайной комиссии для будущего. В него они верили. Это будущее, как дамоклов меч, висело над предателями: над теми, кто предал Бакинскую Коммуну, приглашал англичан, а теперь служил туркам.

Что с комиссарами в Красноводске? Каких-нибудь полчаса, и он бы узнал, встретившись с Асланом и Катенькой.

Опираясь на руки, он с трудом дотащил тело до солнечного квадрата на каменных плитах. Едва ощутимое тепло приятно грело щеку.

Там, в «Летучей мыши», едва ему принесли бутылку холодного пива, к столику подсели двое. Он сразу узнал ремингтонистку Анну Образцову. С ней был плечистый субъект в котелке. По тому, как часто и нервно он дотрагивался до своих черных усов, можно было угадать, что они наклеены. «Лучше не связываться», — подумал он, собираясь встать.

И тут Анна, радостно всплеснув руками, воскликнула:

— О, господин прапорщик! Какая встреча. Я уже потеряла надежду найти в Баку хоть кого-то из старых знакомых. Прошу вас… Мой супруг… Иосиф Рубликов.

Спутник Образцовой вскочил, ответил низким поклоном и, загородив проход, протянул руку.

— Рад, очень рад.

Выхода не было. Он ответил на рукопожатие. Рубликов железной хваткой впился в ладонь. Тотчас сзади его схватили за плечи. Щелкнули наручники.

Он напрягся, побагровел и бросил в побелевшее под румянами лицо Образцовой:

— Ничего. Надеюсь, еще встретимся.

— Зря надеешься, комиссар, — оборвал его грубый голос. — И потише, а то замолчишь навсегда.

Исламбек резко обернулся. Рядом с Рубликовым стоял Теймурбек. На плечах — погоны ротмистра.

— Что ж, теперь он был спокоен и искал лишь возможность затянуть объяснение. С минуты на минуту должен был появиться Аслан. Аслан в этих делах поопытнее его, он сразу разберется в обстановке. — Ты хорошо сработал, брат. И псов подобрал достойных. Один бы ты не рискнул. Для этого ты трусоват, брат мой…

«Брат мой», — он произнес громко. Опять-таки для Аслана. Вокруг много зевак, начнутся разговоры… Аслан без особого труда узнает, кто его арестовал. Но дальше тянуть было опасно. Теймурбек озирался — явно ждал подмоги. Как бы Аслан не попался…

— Ну, брат, — еще раз повторил он. — Веди. — И пошел к выходу.

Толпа двинулась следом. Один из подручных Теймурбека крикнул музыкантам, чтобы они играли. Но те угрюмо смотрели в сторону. Образцова поспешно выскользнула из зала.

В ту же ночь его допрашивал Теймурбек. Контрразведка мусаватистов разместилась в гостинице «Лион», у самой стены Девичьей Башни.

Первое, что он увидел, когда его ввели в кабинет, — старинное, с хорошо сохранившейся позолотой кресло. Резные подлокотники и муаровая обивка придавали креслу сходство с троном. В кресле важно восседал Теймурбек. Властным жестом он приказал охранникам остаться. Развернув плечи, дважды обошел арестованного. Он был так похож на петуха, что Исламбек фыркнул.

— Ну? — Теймурбек качнулся на каблуках. — Теперь ты понял бессмысленность борьбы и своих… большевистских идей? — Не дождавшись ответа, он вернулся в кресло, откинул на спинку красивую, напомаженную голову. — Между прочим нам нужны люди. Чтобы заслужить доверие… тебе, сыну бека, достаточно быть искренним. Где центр террористической организации, которая убивает «врагов Советской власти?» Кто ими командует? Где прячутся недобитые большевики? А? — Он подошел ближе. — Как видишь, ерунда. Если ты трезво оценишь обстановку, вероятно я смогу поручиться за тебя…

Исламбек вгляделся в чисто выбритое лицо брата. Теймурбек был явно нетрезв.

— Ты поручишься за меня, убийца? — процедил он сквозь зубы.

— Рекомендую выбирать выражения. — Теймурбек покосился на охранников.

— Боишься остаться один на один?

Теймурбек вспыхнул, но конвоиров не отослал.

— У меня нет секретов от товарищей по партии.

— Слова, — Исламбек поморщился. — Нет у тебя ни партии, ни товарищей. — Краем глаза он старался разглядеть конвоиров. Чуть сдвинувшись, он увидел руку, сжимавшую ствол — костлявую руку крестьянина с темной от въевшейся грязи кожей. Повернул голову, как бы отбрасывая со лба волосы. Да, тот, что поближе, не молод, с туповатым равнодушным лицом. Глаза под тяжелыми веками слегка косят, на усах крошки. На массивном подбородке длинный свежезарубцевавшийся шрам. Другой, помоложе, дышит порывисто, перебирая ногами, как лошадь. Поверх шерстяных джурабок новенькие ботинки. Каждое слово ловит не только по-мальчишьи оттопыренными ушами, но и полуоткрытым крепкозубым ртом. — Товарищи по партии… Где они были, когда ты. Теймурбек, бежал от вокзала, а я настиг тебя, как загнанного шакала, в тупике? Виноват я перед своей партией, скрыл это. Мучился, но скрыл. Отпустил, чтобы ты потом застрелил мою жену, трусливый мерзавец. Никогда не забуду твои глаза — сумасшедшие от страха… Там, в тупике…

— Замолчи, большевистская… — Теймурбек выругался, грохнул по столу рукояткой пистолета. — Бейте его! Бейте, пока шкура не слезет! — Он пьяно уронил лицо в ладони.

Остальное Исламбек видел смутно. Пьяные слезы на лице брата, прыгающие зубы, бутылка водки в руке. Кажется, он пил прямо из горлышка…

— Облейте водой, пусть отойдет. Больше не бить. В одиночку. Наручники можно снять.

Наверно, бить дальше просто не имело смысла. Он почти ничего не чувствовал. Однако сквозь глухой шум в ушах в камере он вспомнил: поручик Сеидбек Эфенди-заде.

— Смотри, опять! — кричал поручик. — Читай! «Смерть предателям! Смерть врагам революции!»

— Где нашли?

— На трупах Рубликова и Антокольского, которые его взяли. Повешены на бульваре. Против гостиницы. Вниз головой повешены.

— Слушай, у тебя ничего нет выпить?

Солнечный квадрат медленно двигался по камере. Исламбек полез за ним, дрожа от озноба и боли. К вечеру, когда навалилось почти полное беспамятство, в камеру вошли Али Асадуллаев, Сеидбек и Теймурбек.

— Огня!

Охранник внес керосиновый фонарь. Его рванули с пола, прислонили к стене. Огромным напряжением воли он удержался на ногах, разлепил затекшие глаза. Перед ним маячило хмурое лицо Асадуллаева.

— Ну как, комиссар, поговорим? Помнишь историю на пирсе… когда ты помешал нам захватить «Эвелину»? Ради Теймурбека готов простить тебе это старое дело. Но остальное…

— Пить, — едва выговорил разбитыми губами Исламбек. — Не могу. Легкие отбили.

Дальше он не мог говорить, распухший язык не поворачивался во рту. Но губы Асадуллаева дернулись, лицо искривилось. «Вспомнил, наверно, как я его допрашивал, — вяло подумал Исламбек. — Немного иначе допрашивал, пытался разговорить». Странно, но теперь он не жалел об этом. Человек должен в любых обстоятельствах оставаться человеком. Как Шаумян.

Голос Асадуллаева. Жесткий голос.

— Твоя работа?

— Не признавался.

Лицо Асадуллаева сморщилось. Он понизил голос, но все равно каждое слово было слышно и отдавалось в сознании.

— Не мешало бы помнить, что на земле ничего вечного нет. Я всякое видел, но чтоб так брата родного… Он ведь меня, чужого, не тронул.

Сеидбек недовольно заворчал:

— Что вы тут разводите? Расстрелять ночью. Если не мы его, так он нас когда-нибудь. — Асадуллаев не ответил. «Ага, — медленно соображал Исламбек. — Это, видать Эфенди-заде сынок начальника контрразведки».

— Я за расстрел, — громко повторил Сеидбек. — Как ты, Али?

— Главное, как Теймурбек, — ответил Асадуллаев уклончиво.

Он поднял с пола принесенный тюремщиком фонарь, осветив лица братьев.

— Убери, — прошипел Теймурбек. — Любопытный… — И выхватив фонарь, он вызывающе расхохотался. — И я за. Как сказал Сеидбек… Расстрелять!

Исламбек усмехнулся. Он был уверен, что брат заметит эту усмешку и поймет, что он хотел сказать в эти последние минуты. «Трус. Даже сейчас у него не хватило смелости возразить этому ничтожному щенку Эфенди-заде».

Он закрыл глаза, они болели даже от слабого света лампы. Кружилась голова. Цепляясь за стену, он сполз на пол. Тело напряглось, ожидая удара. По дверь глухо хлопнула. Снова стало темно — они ушли.

— Пить…

Теперь, впрочем, все потеряло смысл. Есть вода, нет. Осталось несколько часов. Хорошо бы заснуть, ни о чем не думать. Заставить себя заснуть, не думать, не думать, не думать. Он закрыл глаза и начал считать. Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять…

Наверно, он уже спал. На белой бумаге невидимая машинка выстукивала имена предателей коммуны: Григорий Айолло, Александр Ермаков, Михаил Садовский, Гайк Тер-Каджарянц, Сако Саакян, Абрам Гюльдаханян… Когда-нибудь эти имена будут преданы проклятию. Сохранится архив. Живые люди. Аслан. Катя. Ширвани. Тевос. Давид. Всего шесть, нет, теперь пять человек. Революционный трибунал.

Чего медлят? Скорей бы. Он больше не может ждать. Неужели они ничего не узнают? Узнают, Аслан не такой человек. Возня за дверью. Теперь все? Странно, шаги стихли. Осталось последнее — умереть достойно. Только бы больше не били. Теймурбек… Вот о чем предупреждал Нариманов: «Запомните, Исламбек, вы сами выбираете дорогу революционера. Она требует мужества и бесстрашия, требует всей жизни. Это не каждому дано».

Жаль, что чудес не бывает. Он знает: борьбу продолжат другие. А все-таки жаль… Глоток воды. Один глоток…

Исламбек почувствовал, что чьи-то сильные руки подняли его. Прямо перед глазами был край погон. Какие погоны? Он с трудом разлепил веки. Какие?.. Почему-то в эти последние секунды сознание упорно цеплялось за всякую ерунду. «Штабс-капитана», — он облегченно вздохнул. Вот она какая, смерть. Теперь ничего не надо. Ничего. Даже воды…

Он потерял сознание.