Кое-кто из эсеровских и меньшевистских лидеров пытался свести действия Лазаря Бичерахова к безобидной «партизанщине», оправдать их тем, что главком Корганов отдавал будто бы противоречивые приказы. Но Аветисов, припертый к стене, вынужден был признать, что не получал от Корганова приказов об отступлении. Опасения Джапаридзе оправдались: казачий старшина Лазарь Бичерахов, действительно, лицемерил.
Используя эшелоны, прибывшие из Баку, Бичерахов начал стремительное отступление, бросив фронт на произвол судьбы. В пути ему удалось подчинить себе бронепоезд № 1, которым командовал Саркис Мусаэлян. Выполняя приказ, Мусаэлян отвел бронепоезд. Но слишком поспешное отступление бичераховцев его насторожило, и он связался с Шаумяном. Шаумян сказал коротко и беспощадно: предательство.
Мусаэлян и комиссар Самсон Канделаки остановили бронепоезд в Баладжарах и встретили дезертиров огнем. Казаки растерялись и в панике побросали оружие. Прибывшие из Баку части при поддержке бронепоезда обезоружили предателей.
Затем бронепоезд двинулся навстречу остальным эшелонам. Бичераховцы пьянствовали. Но в последний момент кто-то успел предупредить казачьего старшину. Поспешно разгрузившись, Бичерахов в конном строю обошел Баладжары и кинулся к Сумгаиту, где в это время был Корганов.
Киреев — комиссар, ведавший финансами. — скоро узнал о провале левоэсеровского мятежа в Москве. Это был дурной признак. Болело сердце, мучила бессонница. Дважды — чего с ним никогда не бывало — он отправил в банк без подписи важные финансовые документы. Об этом сообщил ему «немчик» с трясущейся головой — Евгений Зире. Немец был безукоризненно вежлив и нестерпимо ехиден.
Осмотрительный и осторожный Киреев отлично ориентировался в обстановке. Он не сомневался, что его деятельностью на посту комиссара финансов скоро заинтересуются. В этих условиях величайшая мудрость состояла в том, чтобы ретироваться в нужный момент — не раньше и не позже.
Однако шли дни, а его, Киреева, никто не трогал. Как будто о нем вообще забыли. И все-таки напряжение сказывалось, он стал слишком мнительным. При каждом стуке в дверь его кабинета вздрагивал и бледнел. Его выводил из себя пристальный взгляд. Утром, по пути на работу, он подолгу стоял у витрин, пытаясь обнаружить слежку.
Ему, комиссару, было известно, что мало кто из приглашенных в «тагиевский дворец» после 10 июля эсеров вернулся домой. Убийство Светланы Ермаковой, о котором писали правые газеты, его потрясло. Он сомневался, что чекисты способны на такое зверство. Но кто знает? В этой грозовой обстановке все возможно. На карту поставлено все — само существование власти, судьба Бакинской Коммуны. Тут не до сантиментов…
Киреева, однако, никуда не вызывали, а шум в связи с загадочным убийством жены члена Совдепа Ермакова постепенно утих. Спокойная, по нынешним временам, жизнь финансового ведомства ничем не нарушалась. И Александр Киреев снова углубился в банковские операции, успокоился, стал аккуратно выполнять предписания врача: принимать порошки, обтираться прохладной водой, блюсти диету.
Он почти уверился, что врач прав, объясняя все его недомогания расстройством пищеварения. И тут возникло незначительное на первый взгляд обстоятельство, которое весьма его насторожило.
В середине дня поступило распоряжение: немедленно направить его личного секретаря Образцову в распоряжение Баксовнаркома. Направить так направить. Но почему немедленно — что за спешка? И почему распоряжение подписано самим Шаумяном — с чего это Образцовой такая честь?
Всю ночь промучившись в догадках, Александр Васильевич утром пригласил Образцову к себе. По обыкновению она бесцеремонно плюхнулась в кресло, поправила прическу, раскрыла блокнот.
— Скажите… э… голубушка Анна Сергеевна, — Киреев суховато кивнул, — вы ни с кем не делились содержанием наших… э… приватных бесед!
Образцова даже привстала.
— Помилуйте, Александр Васильевич, о чем вы говорите?
Киреев достал платок, вытер взмокшую шею.
— А как же прикажете понимать вот это распоряжение? — он протянул ей бумагу. — Подписано предсовнаркома Степаном Георгиевичем Шаумяном.
— Н-не понимаю, — Анна Сергеевна покраснела.
— И я, голубушка, ничего-с не понимаю. С каких это пор Чрезвычайный комиссар Кавказа проявляет к вам такое внимание?
Образцова, чисто по-женски истолковав замечание шефа, со слезой в голосе стала уверять, что ничего… совершенно ничего не знает. Киреев вдруг заулыбался, вскочил, забегал вокруг ее кресла.
— Одним словом, поздравляю вас, голубушка Анна Сергеевна. Поздравляю с повышением! Очень-очень рад. Не сочтите за труд позвонить мне из вашего нового кабинета… — Образцова смотрела на него с недоумением. — Нет, нет, дорогая, пожалуйста, не волнуйтесь. Это я так… чтобы еще раз убедиться в вашей преданности. Из опыта, видите ли, знаю, что очень недурно иметь в Совнаркоме своего человека. Что ж, с богом. Вас вызывают незамедлительно.
Киреев любезно проводил растерянную женщину до дверей. Поклонился, поцеловал руку. Но едва она вышла, он защелкнул замок и бросился к столу. Перебрал документы в ящиках письменного стола, заглянул в сейф. Только убедившись, что в кабинете нет абсолютно ничего компрометирующего, он несколько успокоился и вызвал заведующего отделом. Нужно было работать…
К новому секретарю Екатерине Долинской он отнесся настороженно. Вызывал ее к себе в неурочное время; мягко ступая, неожиданно появлялся в приемной. Вздыхал: ничего подозрительного. Скромна, понятлива, трудолюбива. И, честно говоря, даже симпатична. Как-то легко и естественно она вошла в коллектив, стала своей, обросла друзьями.
Киреев и сам недоумевал: с чего это он насторожился? Работать с Долинской было куда проще и удобнее, чем с Образцовой. Понимала она его с полуслова, оберегала от лишних разговоров и волнений. Случалось, он забывал принять лекарство, но Катя напоминала об этом деликатно, внося на изящной тарелочке стакан воды.
Конечно, он был несправедлив к Долинской. Он успокаивал себя: нервы, болезненная мнительность. «В конце концов, — размышлял он, — если бы в чрезвычайке что-то знали, меня давно пригласили бы их «шерлок холмсы» — Тер-Габриэлян и этот… Карабаглы. Уж они не упустили бы случая устроить шумную возню вокруг дела левоэсера… А Зире… Что ж, он просто труслив как заяц. И усы какие-то странные, торчком… Господи, что за чушь лезет в голову».
Последнюю фразу Киреев произнес вслух и вздрогнул от собственного голоса. Позвонил. Вошла Долинская. Как обычно, ни складки на тщательно отутюженной юбке. У Анны Сергеевны, бог с ней, вечно был мятый подол. Почему-то это его раздражало.
— Соедините, пожалуйста, с Образцовой. Ваша предшественница. Теперь работает в Совнаркоме.
Отдав распоряжение, он сразу же пожалел, что проявил неосторожность, непростительное в его положении любопытство. Выяснилось, однако, что Образцова уехала в Петровск по спецзаданию. Киреев успокоился и даже позавидовал «голубушке Анне». Сам был бы не прочь побывать в Петровске, встретиться со старыми приятелями, потолковать… Где-где, а и петровском казначействе его знали и ценили, там он начинал.
Резкий звонок заставил Киреева вздрогнуть. Звонил Везиров, комиссар земледелия. Среди левых эсеров он был ему, пожалуй, ближе всех. Сначала разговор крутился вокруг здоровья, погоды, семейных дел. Александр Васильевич пожаловался, что у него забрали секретаря, ни о чем его не спросив. Да еще, говорят, отправили в срочную командировку.
На том конце провода помолчали. Киреев постучал по рычагу, решив, что их разъединили, но услышал приглушенный до шепота голос Везирова.
— В последнее время, Александр Васильевич, многих наших товарищей послали в командировки. Ничего удивительного. Надо понимать. Обстановка.
В трубке щелкнуло, разговор оборвался. Видно, Везиров счел, что и так сказано слишком много.
Горячая волна вновь хлынула к сердцу. «Нервы, нервы. С такими нервами только к теще на блины ходить, а не заниматься серьезными делами». Мысленно он выругал себя последними словами и приободрился. Давно заметил: эти самые слова превосходно на него действуют…
В самом деле, борьба есть борьба, без риска тут не обойтись. Если честно — все идет как нельзя лучше, в точном соответствии с планом. Кто не знает Киреева? Комиссар. В Бакинской Коммуне человек уважаемый. Чего ему бояться? Что смыслят большевистские лидеры в финансах? Без него, Киреева, им не обойтись. Как не обойтись без компетентных бухгалтеров, счетоводов, кассиров. К счастью, красные комиссары понимают это отлично.
Однако, вопреки логике, Александр Васильевич достал из сейфа бланки с грифом комиссариата финансов и зачем-то сжег их в мраморной пепельнице. Позвонил.
Вошла секретарь. Прикрыв картоном горстку пепла, он встретил ее улыбкой, отметив про себя, что настроение заметно улучшилось. Внимательно выслушав короткий и четкий обзор последней почты, Киреев неожиданно для Долинской взял ее руку и поцеловал.
— Простите, уважаемая Екатерина Ивановна. Не поймите превратно. От чистого сердца. В знак благодарности. Вы не представляете, как облегчили мне работу своей… своей… Словом, ваша предшественница не отличалась аккуратностью. — Киреев застенчиво улыбнулся. — И привлекательностью тоже не отличалась.
Долинская вспыхнула.
— Полноте, голубушка, — Киреев рассмеялся. — Вот уж и покраснели, как маков цвет. Был бы весьма огорчен, если бы вы заподозрили меня в амурных намерениях. Надеюсь, мы будем друзьями. — Он одернул жилет, внимательно наблюдая за впечатлением. Ему самому речь понравилась. — Скажите, Катенька, как вы живете? Не испытываете ли в чем нужды?
— Простите, Александр Васильевич. Зачем вы это спрашиваете?
— Такое нынче время, голубушка. Люди живут тяжело. Воина, разруха. А я не вправе проявлять равнодушие к сотрудникам, которые так преданы делу. В общем, с завтрашнего дня прибавим вам жалованье. Не возражайте, это мое право. Давайте-ка сегодня же отметим это небольшое событие в «Монте-Карло». Вы там не бывали? Напрасно! Вполне приличное заведение. Это на крыше «Феномена», у входа на бульвар.
Июльский вечер был наполнен запахами моря и цветов. Александр Васильевич сидел за отдельным столиком, на котором возвышалась бутылка контрабандного шампанского, рассеянно слушал оркестр. Он удивился, обнаружив, что волнуется и с нетерпением поглядывает на часы. Катя пришла, опоздав всего на пять минут.
Все следующие дни настроение у него было приподнятое. Ужин на крыше «Монте-Карло» разбудил в нем давно уснувшие чувства, напомнил о Москве, веселых попойках под сводами Яра, смуглых тонких плечах чаровницы Грушеньки; от ее песен с ума можно было сойти… А тройка с бубенцами? Эх, если б сейчас вернуть хоть малую толику тех радостей! Сейчас, когда он не хуже прочих иных может швырнуть Груше под ноги пачку ассигнаций, услышать ее величальную, крикнуть лихо — «Шампанское за мой счет! Всем!» Не на чужие, на свои, кутнуть лихо, без оглядки, чтоб по всей Москве прошла слава… А потом жениться. Ну, хоть бы на Катеньке. Хороша собой, уважительна. И так мило краснеет.
Конечно, приодеть ее. Бросить все — политику с этой рискованной, на волоске, игрой, посты, регалии… Все это, к сожалению, приходит слишком поздно. Когда есть на что жить, можно обойтись и без высокого портфеля.
Киреев взглянул в овальное зеркало, висевшее над массивной тумбочкой с телефоном. Увы, не молод. Волосы седые, редкие. Под глазами синеватые мешки. Да разве дело в седине, морщинах? Все решают деньги. Не зря американцы значимость человека определяют короткой и точной формулой: сколько стоит. А политика, партии — все это вторично. Он, Александр Васильевич, нынче кое-что стоит. Вчера верный друг и единомышленник Покровский получил из банка по чеку пятьдесят тысяч рублей, да те пятьдесят, которые лежат в его портфеле. Уже сто. Под маркой эвакуации финансовых учреждений они смогут на «Мёве» уйти в Петровск. Кстати, у Александра Васильевича на этот случай припасен мандат, а «Мёве» — надежный пароходик…
В дверь робко постучали. Киреев вскинулся, сделал глубокий вдох-выдох, приводя в норму дыхание. Так мог стучать только Зире. Вот уж некстати. Александр Васильевич не любил этого сдержанного сероглазого немчика, с жесткими светлыми усами. Интересно, с кем этот Зире? С Советами?
— Подпишите, пожалуйста. — Зире положил перед ним документ.
— Это что еще?
— Ваше личное распоряжение. Чеки. — Зире коснулся острым ногтем книжки. — На имя комиссара «Мёве» Тюхова двадцать тысяч рублей. Ранее им же получено тридцать тысяч. Все это — кроме выданных Покровскому 50 тысяч 500 рублей из брони Совнаркома.
Киреев, размашисто расписавшись, спокойно заметил:
— Да, товарищ Зире, трудные для Коммуны времена. В другом случае Совнарком вряд ли вынес бы решение о предстоящей эвакуации финансовых учреждений. Вы как, едете с нами?
Зире молчал, только руки и голова мелко дрожали. Томительная пауза затягивалась. Киреев усмехнулся и пожал плечами.
— Что ж, решайте сами. Я не неволю. У каждого свои, — он сделал ударение на «свои», — личные планы.
— Я могу идти?
— Не смею задерживать.
Степан Георгиевич посмотрел на часы — близко к полуночи. Распахнул окно кабинета, облокотился о подоконник. Он любил слушать сонное дыхание города, шорохи моря. Где-то вдали нежно вздохнули струны тара и тут же смолкли, зажатые суровой рукой. Не до музыки городу, не до песен.
В который раз истомленный бессонницей, он анализировал обстановку в поисках выхода. Выход был один — созыв чрезвычайной сессии Бакинского Совета. Надо дать прямой нерешительный бой контрреволюционной оппозиции, продавшей — теперь это не вызывало сомнений — и землю, и свободу англичанам.
Он снова вспомнил текст ленинской телеграммы о предложении германцев, переданном через нашего посла в Берлине: приостановить наступление турок на Баку, если им гарантируют крупный нефтяной пай. Рекомендуя решительно бороться против левых эсеров, дашнаков, народнической фракции Бакинского Совдепа и согласиться на предложение немцев, Ленин думал только об одном — сохранить Бакинскую Коммуну.
Под окном четко прозвучали шаги — прошел патруль. Ночь была тихая, звездная. Слишком тихая, пожалуй. Голосов не слышно, люди спешат укрыться в домах, с минуты на минуту ожидая… Чего? Надо смотреть правде в лицо. Город ждет решения своей судьбы.
Чрезвычайная сессия назначена на 25 июля. Всего несколько дней. Какой будет расстановка сил в этом смертельном бою? Кто из делегатов поддержит Бакинский Совет в трудный час? Хорошо бы знать это заранее. Он знал: многое держится на авторитете Совнаркома, на личных качествах комиссаров. Прямой и горячий Алеша Джапаридзе, волевой и сдержанный Азизбеков, блестящий аналитик Тер-Габриэлян — их любят рабочие, с ними вынуждены считаться даже враги.
Степан Георгиевич взглянул на небо. Из ковша Большой Медведицы плеснуло на плоские крыши голубым сиянием. Почему-то думалось о том, что будет через тридцать, через пятьдесят лет…
Что узнают те люди об этих июльских днях восемнадцатого года? Кто из них, комиссаров, доживет до встречи с теми, еще не родившимися, ради которых все это делается?
Больно сжало сердце. Он задернул штору, вернулся к столу. В белом круге света отчетливо выделялись фамилии — список делегатов Чрезвычайной сессии Совдепа.
Исламбек назначил Евгению Зире встречу на берегу моря, у самого порта. Он не случайно выбрал это людное место; если и встретится кто из знакомых, вряд ли обратит внимание на двух мирно беседующих людей в штатском.
На фиолетово-синей от нефти воде лениво покачивались пароходы, крайний справа — «Мёве». Босоногий матрос, щурясь от утреннего солнца, тащил связку каната.
— Наверное догадываетесь, Евгений Федорович, почему я пригласил вас так рано? — Исламбек взглянул на бледное и бесстрастное лицо Зире.
— В смысле сроков так вам, видимо, удобнее. А вообще… Полагаю, что о приглашении позаботилась моя племянница Ютта.
— Почему же так неприязненно?
— Встреча с некоторыми людьми не приносит обычно особой радости. Знаете ли, когда утреннее приглашение исходит от «чрезвычайки». Хэ-хэ. Извините.
— Так вот, коротко, в чем дело. Нам известно, что в течение последних дней по чекам, выписанным вами и подписанным Киреевым, из банка выданы крупные суммы денег…
— Совершенно правильно, — невозмутимо кивнул Зире.
— Знаете, чем это пахнет?
— Знаю. Не могу лишь понять, почему обо всем этом вы спрашиваете меня? Что бы вы, гражданин комиссар, сделали на моем месте, если бы вам, рядовому служащему предложили составить чек? Распоряжение подкреплено ссылкой на приказ Совнаркома. Крайне сложная обстановка, эвакуация финансовых учреждений. Задавать вопросы считал себя не вправе. Мне и так сказали больше, чем полагалось знать мелкому служащему.
— Сколько получено денег?
— Полагаю, вы и без меня знаете. На всякий случай вот небольшая справка. Выписка из расходной книги.
Нет, Зире не лгал. В справке приводились точно те же данные, что еще вчера получил Исламбек в банке. Даже простая добросовестность в этих условиях значила многое. Исламбек ему поверил.
— Думаю, вы понимаете, что о нашей беседе не следует распространяться. Это все, вы свободны. — Он снял шляпу и поклонился.
Зире шел, не оглядываясь. Очень хотелось догнать его и расспросить подробнее. Но Исламбек чувствовал: этот финансист, бывший управляющий казенной палатой, закованный в панцирь бесстрастности, ничего лишнего не скажет. Только то, что обязан. С кем он в глубине души? С кем все эти люди, идущие мимо: человек в канотье с тросточкой, поглощенный свежим номером газеты, вот тот с трубкой в модном костюме в при папахе, хотя на улице жарко?..
В прозрачных солнечных бликах утра бульвар жил своей обычной, далекой от мировых катаклизмов жизнью. О чем-то весело спорили на причале совсем еще молодые безусые матросы. В аллее под бдительным надзором пожилой женщины играли дети. С ворохом газет спешил к площади босоногий мальчишка. Подставив утреннему солнцу припухшее лицо, блаженно потягивалась на скамейке молодая, плечистая особа в веселой ситцевой кофточке. Заметив взгляд Исламбека, озорно подмигнула, улыбнулась, хлопнула ладошкой по скамейке — место рядом свободно…
Что ждет людей, в поте лица добывающих хлеб свой в нефтяных колодцах, если падет Бакинская Коммуна?
В ушах еще звучал спокойный голос Шаумяна. Шло заседание чрезвычайной сессии Бакинского Совдепа, решалась судьба Коммуны. А Шаумян четко и последовательно излагал доводы, бесспорно изобличающие оппозицию, просто и убедительно доказывал, объяснял, к каким трагическим последствиям ведет курс эсеров, меньшевиков, дашнаков.
…Слушая предсовнаркома, Карабаглы смотрел в притихший зал. Полтораста членов Центрального Совета, столько же представителей районных советов, тринадцать делегатов Центрокаспия, сорок с небольшим — от судовых комитетов, военные из ВРК и семьдесят девять безымянных делегатов напряженно слушали речь Чрезвычайного комиссара Кавказа.
Потом… Потом долгая и томительная дискуссия. На трибуну поднялся Айолло — элегантный, одетый с иголочки. Модуляции собственного голоса и ораторский успех были для него превыше всего. Картинно жестикулируя, Айолло бросал выразительные взгляды в сторону стола, за которым сидели комиссары. Но говорить он умел, речь запомнилась.
— Мне могут возразить: не все, кто молится, веруют в бога. Готов согласиться. Но я не только молюсь, а перед этой авторитетной аудиторией заявляю: я верую. Да, граждане и товарищи, я верую в разум. Не обессудьте, если я прибегну к метафоре. Когда бог впервые сошел на землю, он подарил людям жизнь и смерть. Но ада на земле он не создавал. А то, что мы видим сейчас, именно ад. Сущий ад.
Гул прошел по залу. Лидер меньшевиков выдержал эффектную паузу, пытаясь одновременно уловить реакцию зала.
— Можно по-разному относиться к политике большевиков, как угодно трактовать речь Шаумяна. Но в одном ему, разумеется, отказать нельзя: позиция у него есть. И эту позицию не скроешь вуалью. Большевики откровенно идут к самодержавию, противопоставляя себя всем другим партиям. Нас, как известно, они именуют «прихвостнями». Дескать, мы, меньшевики, да и эс-эры — слуги Скоропадского и, стало быть, контра… Разве, граждане и товарищи, вы этого не знаете?
По рядам оппозиции снова прокатился гул, раздались выкрики. Джапаридзе встал с места, звякнул колокольчик. Шаумян покачал головой, сказал довольно громко: «Не надо, Алеша. Пусть Айолло выскажется, оголится публично. Народ поймет, чего он хочет. Мы ответим потом, ответим».
Тем временем оратор, любуясь собой, продолжал:
— Так вот, уважаемые делегаты и депутаты, мне безразлично, кто послал телеграмму, предлагая на выбор — либо испытать блок с другими партиями, либо перейти к беспощадному подавлению инакомыслящих. Безразлично — подписал телеграмму Ленин или им уполномоченный Сталин. Более того, я убежден, что политика Шаумяна ничем не отличается от политики Ленина, Сталина и других. Шаумян говорит о необходимости создать объединенный фронт, а меня, представителя Российской социал-демократической рабочей партии, интересует совсем другой вопрос: можем ли мы защищаться?
Григорий Айолло картинно сошел с трибуны и вернулся на место. Исламбек видел, как исказилось в гневе лицо Джапаридзе. Он поднял руку и сказал так, что голос его легко перекрыл приветственные крики оппозиции.
— Наша армия уже вписала в историю революции одну из ее самых славных страниц.
Непримиримый дашнак Манвел Тер-Оганян, почему-то оказавшийся рядом с Исламбеком, завопил истошно:
— Народ вас никогда не поддержит! В Совнаркоме нет наших представителей.
Исламбек взял его за локоть, осторожно усадил в кресло. Шепнул в самое ухо:
— Не волнуйтесь, Тер-Оганян. Нас народ поддержит. А вот поддержат ли вас, если вы заявите это на промысле?
Тер-Оганян онемел.
— Вот так, дорогой Тер-Оганян. Спокойно сидите и слушайте, что говорят умные и серьезные люди.
В соседнем ряду поднялся другой меньшевик, Лев Уманский, закричал, потрясая кулаками:
— Вы хотите опереться на Германию? Нет, это не наш путь! Немцы захватили Финляндию, Литву, Польшу, все российские земли до Воронежа. Они рвутся в Баку, потому что им нужна наша нефть. Только бескорыстные мировые державы — Англия и Америка — способны преградить захватчикам путь в Закавказье…
Голос его потонул в криках и громе аплодисментов справа. И сразу стало тихо — к трибуне вышел Шаумян.
— Не могу понять, товарищи, чего добиваются Айолло и Уманский? Серьезные дела должны решаться серьезно. Позволю себе напомнить, что Бакинская Коммуна — один из институтов диктатуры пролетариата, что она возникла в результате Октябрьской революции… Нас обвиняют в том, что большевики стремятся к самодержавию. Разве это серьезно? В Совнаркоме есть большевики и левые дашнаки, меньшевики и левые эсеры. Это же ясно каждому. Если же говорить о репрессиях, то зачем далеко ходить за примерами? Депутат Совдепа, член Центрокаспия товарищ Ермаков собирался арестовать Шаумяна и свергнуть власть Советов. И что же? Его освободили, дав возможность разобраться в своих заблуждениях. Позвольте вас спросить, господин Айолло, разве это самодержавие?
Он помолчал.
— Один умный философ заметил, что до десяти лет человек тянется к сладостям, в тридцать — стремится к удовольствиям, в сорок — главным становится честолюбие… В каком же возрасте, спрашивается, наступает пора мудрости? Вы меня извините, господа Айолло и Уманский, но, кажется, только Наполеон позволил себе сказать, что ему плевать на миллион жизней. Неужто вы, господа Айолло и Уманский, вообразили себя наполеонами и готовы погубить десятки тысяч голодных обездоленных людей, которые ждут от власти Советов хлеба, работы, счастья?..
Между тем обстановка накалялась. Через Астрахань Шаумяну передали телеграмму Ленина. Ленин предупреждал, что действия дашнаков, направленные против решений Пятого съезда Советов и советского правительства, будут рассматриваться как измена.
Прибывший из России на помощь коммуне Григорий Петров, осмотрев линию фронта, с горечью сказал Шаумяну: «Не понимаю, что там происходит: это война или игра в поддавки?».
Измена была всюду. Кольцо вокруг города сжималось, и крысы спешили сбежать с корабля. Адрес они хорошо знали… Резолюция чрезвычайной сессии Баксовдепа о приглашении англичан, принятая голосами оппозиции, ясно показала подлинное лицо социал-предателей.
Тридцатого июля турецкие войска вплотную подошли к Баку. Над городом нависла смертельная опасность. Командовавший войсками Аветисов, который всегда кичился своей отвагой, предложил Шаумяну выкинуть белый флаг и сдаться на милость победителей.
Генерал Багратуни молча ходил по кабинету, делая вид, что не замечает нетерпения окружающих. От него ждали совета. А что он мог предложить? Да, за его плечами опыт, биография, которой можно позавидовать. Но даже ему не приходилось бывать в такой ситуации.
Петроград семнадцатого года. Бесконечные собрания, митинги, речи. Его назначают адъютантом Александра Федоровича Керенского. С красным бантом на щегольском мундире он сопровождает в машине самого председателя и верховного главнокомандующего по Невскому. Нарядному, яркому, звенящему от приветственных криков и меди оркестров.
Особенно ясно он помнил июльские дни. Кого-то они потрясли, ему, Багратуни, открыли дорогу в будущее. Близился тот благословенный скачок вверх, которого он ждал так долго. Керенский — при свидетелях — обещал ему весьма высокий пост в армии. Вот только покончим с большевиками и с Лениным. Керенскому Багратуни верил безгранично, верил каждому его слову. И вдруг… Он и теперь не мог спокойно вспомнить трусливое бегство «верховного», стремительное крушение всех своих надежд…
Разумеется, ему тоже пришлось бежать. Но не за границу, а в Закавказье, чтобы здесь продолжать войну с большевиками, расквитаться за утраченные иллюзии. Были бы у него силы… А что можно сделать с этой разношерстной публикой, пестрым скопищем людей, готовых в любую минуту вцепиться друг другу в горло?
Сверлящие глаза-буравчики Абрама Гюльдаханяна следили за каждым его шагом, стараясь предугадать движение мысли. Председатель армянского нацсовета больше всего боится продешевить. Как и этот мерзавец Ростом Зорян — лидер «Дашнакцутюна». С каким наслаждением Багратуни свернул бы шею им обоим. Однако он вынужден с ними считаться — за ними сейчас сила — масса фанатически преданных им армянских солдат.
Ничего, придет время — и он рассчитается сразу за все: за сломанную карьеру, за недоверие, за пренебрежение. Мелочь, шушера… Как-никак он, генерал Багратуни, знатного рода. Сестра, княжна Лидия Багратуни замужем за самим Детердингом. Пусть только англичане войдут в Баку, он — пока всего лишь командующий войсками дашнаков — покажет им их место.
Прошлое и будущее лихорадочно крутилось в его сознании, пока собравшиеся ждали. Переговаривались негромко, одними губами, чтобы не мешать генералу принять единственно правильное решение. Он чувствовал: молчание слишком затянулось. Надо что-то сказать.
— Друзья! Сегодня 30 июля. Трагический день Бакинской Коммуны. Хотя большевики еще хорохорятся, пытаются что-то делать, но судьба их уже решена…
Зорян нервно поскреб затылок.
— Сегодня в четыре утра мне позвонил Тер-Габриэлян и потребовал помощи. Ну… Я обещал отправить тысячу армянских солдат в район Баладжар, на помощь полковнику Аветисову. Бичерахов бежал. Боюсь, что иначе турки ворвутся в город.
Багратуни остановился против него, вскинул брови.
— Солдаты на позициях?
— Пока что удалось отправить всего двадцать человек.
Гюльдаханян покачал головой, хмыкнул.
— Мне известно, что и эти солдаты вернулись в город.
Зорян развел руками.
— Должен сообщить вам, друзья, — сказал Багратуни веско, — что Аветисова вызвали к Шаумяну. Вы тоже должны быть там через час. Полагаю, в моих советах вы не нуждаетесь. Обстановка ясна. У меня все, господа.
Собравшиеся молча переглянулись.
Спорить было бессмысленно. В распоряжении чекистов были не только банковские документы и показания свидетелей. Главное — результаты личного обыска. Сорок тысяч рублей были вшиты в пояса Киреева и Покровского. В увесистом портфеле бывшего наркомфина обнаружили еще пятьдесят тысяч в крупных купюрах, мандат и пропуска на выезд из Баку в Петровск.
Карабаглы и Калантаров задержали их за несколько минут до того, как «Мёве» должен был отойти от причала.
Покровский сразу скис и рассказал, что приехал в Баку несколько дней назад. Уповая на помощь старого московского друга Александра Васильевича, надеялся устроиться на приличную работу. Киреев познакомил его с Долинской — той самой, что дала свидетельские показания — уверил, что это его будущая супруга. Он, Покровский, и не подозревал о преступных намерениях Александра Васильевича. Лишь потом, когда он получил назначение на пароход «Мёве», старый друг доверительно объяснил, что положение в городе тревожное и надо уехать с деньгами. «Если бы вы знали, граждане из Чрезвычайной комиссии, как я казню себя за содеянное, как проклинаю тот час, когда связался с этим человеком…»
Киреев петлял, пытаясь изобразить из себя невинную жертву провокации. Лишь когда в кабинет Карабаглы вошли предсовнаркома Шаумян и комиссар Везиров, он понял, что это конец.
— На что вы рассчитывали, совершая государственное преступление, Киреев? — спросил Шаумян.
Киреев опустил голову, всхлипнул.
— Я не думал, — пролепетал он. — Хотел жить, уйти от этого дикого хаоса. — Закричал, забился в истерике: — Жить хотел, только жить!
— На деньги голодающих рабочих? Махнув рукой на совесть и честь? Хотя какая уж тут честь! Только бы пересидеть тревожное время за крепкими ставнями под звон бокалов и граммофонную музыку. Пусть голодают рабочие, пусть нечем платить солдатам… — Шаумян покачал головой, отошел к окну. — И это называется «жить»? Трус и предатель вы, Киреев.
Киреев с мучительной надеждой перевел взгляд с Шаумяна на членов Чрезвычайной комиссии. Но все молчали.
Киреев и Покровский были расстреляны в шесть утра 30 июля 1918 года по приговору Чрезвычайной комиссии. Приговор подписали Тер-Габриэлян, Мазуров и Садковский.
Дело под номером двести шестьдесят семь было последним делом бакинской Чрезвычайной комиссии.