Июль дышал горячими ветрами, огненными сполохами пожаров, слухами, рассказами о зловещих предзнаменованиях.

Баку лихорадило. Голод и сжимающееся кольцо блокады порождали страх и неуверенность. Город был наводнен шпионами и провокаторами.

На промыслах и заводах, на фабриках и в воинских частях враги вели открытую агитацию, требуя приглашения в город спасителей-англичан. Эсеровские, меньшевистские, дашнакские лидеры вели циничный торг нефтью, делили места в будущем правительстве.

Вслух, конечно, об этом не говорили. Говорили о другом. О том, что английское присутствие — единственная реальная защита от турок и, следовательно, от погромов, что англичане — это конец голода, гарантированная работа и хороший заработок… Эти доводы, как липкая паутина, окутывали души изголодавшихся, растерянных, запуганных слухами людей.

Утро встречало отчаявшихся женщин пустыми лабазами, наглухо закрытыми ставнями магазинов. По городу бродили толпы нищих, люди штурмовали поезда, толпились у причалов порта. Турки усилили нажим. Пришлось объявить дополнительную мобилизацию — брали всех, кто еще был способен держать винтовку…

Бичерахов и его спутники должны были в течение дня ознакомиться в штабе Военно-революционного комитета с положением на фронте и затем выехать в Аляты. Однако Джигитян, сославшись на неотложные дела, исчез. Что он делал, никому не было известно.

Утром, когда они сели на пароход, идущий в Аляты, Джигитян закрылся в своей каюте. Он был возбужден до предела: бегал по каюте, курил папиросу за папиросой. То, что он узнал о провале акции — расстрел незадачливого «наркома» Иванова и полковника Дегтяревского, бегство Джунковского, — потрясло его. Проклиная свое бессилие и глупость тех, на кого он делал ставку, Джигитян от ярости скрипел зубами. Ненависть к большевикам и страх перед возможным разоблачением довели его до исступления. Лихорадочно тасуя варианты, он пытался найти причины провала. А еще предстояло подыскать приличную версию для «заказчиков» — Мак-Доннеля и генерала Денстервиля.

Как было хорошо задумано: арест Шаумяна, выборы, совещание делегатов… Эти трусливые фигляры — Иванов, Сомов, Джунковский — разрушили все. Зачем он связался с болтунами, помешанными на власти? Авантюристы! Только и было разговоров о карьере, деньгах, портфелях. Делили шкуру неубитого медведя. Вот и доигрались.

Он знал: стоит чекистам покопаться в архивах, и они легко установят, что он Нерсес Александрович Джигитян, бывший агроном из селения Каравансарай Дилижанского уезда Эриванской губернии, с 1915 года — активный враг Советской власти. Не зря в разведку Бичерахова его рекомендовал один из лидеров партии — Абрам Гюльдаханян…

Слава богу, до этого они, кажется, не докопались. Правда, Ермакова была освобождена из ЧК слишком быстро — это настораживало. «Стерва с красивыми глазами. Тысячу раз давал себе слово не поддаваться. Так нет, раскис. Ничего, сочтемся. Впрочем, всего она не рассказала, иначе…» Он вытер липкий от пота лоб, представив, что могло быть иначе.

Переходя от отчаяния к надежде, он не мог, однако, предвидеть всю сложную канву событий. После освобождения мужа, Светлана, вопреки логике, сама пришла к Исламбеку и рассказала много нового. Подробно перечислила всех, кто бывал у Дегтяревских, вспомнила о преферансе в «Метрополе». Из архива было поднято дело «О заговоре 12-го июня», получены ордера на арест участников заговора, санкционированные Шаумяном. Со дня на день Исламбек должен был выйти на след Джигитяна.

В Алятах помощник Бичерахова пробыл ровно день. Затем он оказался с фальшивым паспортом в Энзели. Но и там он не стал задерживаться — его мог опознать кто-нибудь из ревкома. Спокойно он почувствовал себя только в Казвине, где размещался штаб генерала Денстервиля.

Странное здание, в архитектуре которого причудливо переплелись стилевые особенности многих эпох, было ограждено высоким, в два человеческих роста, забором. У ворот, широко расставив голые ноги, стояли с карабинами наперевес сипаи.

Джигитян, одетый в штатское, ничего не мог от них добиться — английского он не знал. Выручил его русский, выходивший из ворот. Изумленно разглядывая наряд Джигитяна сюртук тонкого сукна, низкая круглая папаха, кожаный саквояж — он напряженно морщил лоб, вспоминая. Нерсес Александрович не выдержал.

— Голубицкий, черт возьми! Вы что, не узнаете меня?

Подпоручик Голубицкий всплеснул руками.

— Здравия желаю, ротмистр. Какая встреча! Генерал ждет вас.

— Бога ради, объясните этим полумужчинам, чтобы я не стоял здесь… Спасибо, спасибо. Надеюсь, увидимся.

Насупив клочковатые, светлые брови, генерал терпеливо ждал, пока Нерсес Александрович утолит жажду. Содовая вода показалась Джигитяну необычно вкусной. Пил он долго и жадно, маленькими глотками, льдинки тонко хрустели под зубами.

Он был так увлечен, что не сразу заметил даму в короткой светлой юбке. Она вошла с балкона и, помахивая теннисной ракеткой, лукаво посматривала на приезжего. Больше всего его поразил ее наряд: «Кто бы мог подумать, что длинная юбка «миссис Дэвис» скрывает такие великолепные ноги».

— Дорогая Адлен, — сказал Денстервиль, — вы правы: я был слишком большим оптимистом, возлагая надежды на наших бакинских коллег. Что же дальше? Нас, похоже, предали. Сколько денег выброшено на ветер. Консул вынужден был скрыться, опасаясь ареста. Его уже приглашали в ЧК. Кошмар! Наглость!

Генерал передернул плечами и нервно заходил по просторному кабинету.

— Мой генерал, — тряхнула коротко стриженными волосами Адлен. — Мне кажется, что в Баку необходим ваш визит. Я не знаю никого, кроме вас, кто сумел бы сделать нужный ход на шахматной доске.

— Не льстите мне, Адлен. — Он погрозил ей пальцем. — Ротмистр говорит, что… Кстати, он совсем не понимает по-английски?

— Абсолютно. — Она присела на ручку кресла, и Нерсес Александрович с трудом оторвал глаза от ее загорелых ног. — Я видела все своими глазами. Вам необходимо внушить уверенность тем, кто работает на нас.

— Но они идиоты, — прошипел генерал, ловко перебросив ей письмо английского консула, привезенное Джигитяном. — Они ожидают, что мы сейчас же начнем наступление на Баку. У меня есть золото, но нет армии. Объясните, пожалуйста, господину ротмистру, что они могут обещать народу «золотые горы», как говорят русские, но не войска. Пусть проникают в органы Советской власти, занимают ключевые посты. Мое дело — финансировать. А визит в Баку… Только в том случае, если будет уверенность, что нас не встретят орудийным огнем.

Адлен перевела.

— Кстати, не грех напомнить ротмистру, что он получает у нас жалованье и за это надо делать дело. Дело! А не привозить некрологи. Теперь пусть подробно объяснит, кто же конкретно виноват в срыве операция.

— Видите ли, господин генерал, — ответил Джигитян. — Во многом, по-моему, виноват Джунковский. Он сразу же сбежал в Петровск.

— Мерзавец.

— Чека арестовала и расстреляла Иванова и Дегтяревского, но выпустила супругов Ермаковых. Причем, Светлану Ермакову освободили сразу же после срыва операции. Мне доподлинно известно, что она выдала по крайней мере некоторые наши планы.

— Почему же вы не предприняли контрмер? Если большевики и впредь будут узнавать наши планы — грош нам цена. Вы должны вернуться и передать консулу, что я скоро буду в Энзели. К тому времени надо убрать Шаумяна и всю эту компанию красных фанатиков. На этом я настаиваю. Рабочих надо оторвать от большевиков. Лучший путь — голод, голод и еще раз голод! Вот что убьет эту власть. И еще — надо бы вам проникнуть в Чека. — Он неожиданно рассмеялся. — Разумеется, в качестве сотрудника. Сумеете?

Джигитян молчал. Он не мог сказать, что возвращаться в Баку ему опасно, что не сегодня-завтра…

— Дорогая Адлен, — продолжал генерал, — поручите ротмистру подсчитать, во что обошелся нам провал операции. Деньги любят счет.

Разговор продолжался еще долго. Но Нерсес Александрович уже понял главное — его лично ни в чем не обвиняют. Генерал по-прежнему бодр, энергичен, денег не жалеет. Сам, однако, в Баку не торопится. Может быть, потому, что не очень доверяет тем, кого так щедро субсидирует.

Джигитян встал. Генерал обернулся к Адлен.

— Дорогая, позаботьтесь. Ротмистру надо ехать. Заготовьте документы, сведения, которые надо передать полковнику для дезинформации большевиков. Ну и… деньги.

Он не назвал имени полковника — все и так знали, о ком речь.

Адлен Морис и Джигитян вышли вместе. Но ротмистр еще долго видел перед собой холодные, умные глаза этого генерала-коммерсанта.

* * *

Нерсесу Джигитяну, начальнику разведки отряда Бичерахова, никто, естественно, вопросов не задавал. Он спокойно высадился в Алятах и сразу поскакал в район Кюрдамира, куда накануне выехал с казаками Бичерахов принимать фронт.

У Кюрдамира уже несколько дней шли упорные бои. Турки прилагали немало стараний, чтобы взять станцию, перегруппировать войска и начать широкое наступление по всему фронту.

Части Красной Армии занимали станцию. Бичерахов сразу увидел, что порядка здесь мало — десятки подвод, груженных снаряжением, боеприпасами, фуражом и продовольствием, почему-то сгрудились вокруг станции.

Это облегчало дело. Ничего не объясняя, Бичерахов начал осуществлять планы, понятные ему одному. Он реорганизовал штаб, поставив во главе вызванного из Баку Аветисова. Ход был ловкий — дашнакское командование ему поверило и спокойно отнеслось к загадочной чехарде с перестановкой командиров частей.

Бичерахов немного опасался первой встречи с Аветисовым. Но все пошло гладко — будто они продолжали разговор, прерванный совсем недавно.

— Меня интересует обстановка, — начал Бичерахов. — Можем мы остановить турок?

По хитрому взгляду и улыбке Аветисов уловил мысль.

— Зависит от того, на что делать ставку.

— Ставка самая крупная — Баку и Россия. А эти сожженные нивы, жертвы…

Он оборвал и протянул Аветисову пачку папирос.

— Закуривайте.

— Видите ли, Лазарь Федорович, Баку без губернии задохнется от голода. Россия отрезана.

— Ну и что? Нефть будет продолжать фонтанировать?

— Очевидно.

— То-то. Хэ-хе… Полковник учтите: я не враг России, но я холуем большевиков быть не собираюсь. Так сможем мы удержать фронт?

— Кратковременно — да, долго — нет.

— Понятно. Значит фронту нужны оружие, снаряжение, резервы, продовольствие. Как вы считаете, голубчик, Шаумян даст нам все необходимое?

— Для фронта не жалеют ничего.

— Вот и отлично. А каково наше положение сейчас?

— Кюрдамир в полукольце. Возможно полное окружение.

— Вот это уже не годится. Коль им так необходимо взять Кюрдамир, отдадим. Мне и вам он не нужен… — Бичерахов медленно прошелся по комнате, закончил. — Ночью начнем отход. В приказе сошлитесь на указание Корганова.

— Но ведь такого указания…

— Вы не получали? Верно. Оно у меня. Ясно, Аветисов?

— Ясно.

— Ну вот. Желаю успеха.

Вошел Джигитян, доложил о прибытии. Разговор длился еще час. Ночью войска без боя оставили Кюрдамир.

Бронепоезд № 2, которым командовал Николай Мудрый, стоял на станции Карабуджах. Утром к нему приехал Аветисов: распорядился отойти, сославшись на угрозу окружения.

Обстановку на фронте Мудрый знал не хуже Аветисова. Знал и приказ Баксовнаркома начать наступление. Поэтому он возмутился и решительно заявил, что выполнять приказ отказывается.

Трясясь от страха, Аветисов вернулся и доложил командующему:

— Лазарь Федорович, командир бронепоезда Мудрый выполнить указание штаба отказался. Он предлагает немедленно перейти в наступление, выбить противника из Кюрдамира и двигаться дальше.

— Вот как? — Бичерахов сдвинул брови, усмехнулся. — А что, он и в самом деле храбр?

— Боевой командир.

— Хорошо-с… Пригласите ко мне. Поговорим.

Штаб Бичерахов расположил на станции Сагири. Когда Аветисов ушел, командующий вызвал адъютанта Альхави, который был бесконечно предан атаману.

— Составьте депешу. «Предсовнаркома Шаумяну. Под натиском противника вынуждены отступить Сагири. Войска измучены. Необходима замена. Боезапасов нет. Продовольствие на исходе. Ждем помощи. Бичерахов». Все. Сейчас же отправьте.

Полковник Бичерахов приступил к осуществлению второго пункта программы — вытягиванию запасов из Баку.

Вскоре в штаб прибыл Мудрый. Командующий с любопытством взглянул на командира бронепоезда и сказал весело:

— Матрос? Ясно. Матросы — сплошь герои, смельчаки, бесконечно преданные делу революции. Ну, а мы что, голубчик, предатели?

Николай Мудрый, упрямо глядя в пол, сказал твердо:

— Я ничего подобного не говорил. Нужно наступать, на этом я настаиваю. Такова воля пролетариата.

— Вот как. Стало быть вы, голубчик, командующий, а я — Лазарь Бичерахов — ваш подчиненный. Так?

— Я ничего подобного не говорил.

В глазах войскового старшины блеснули веселые искорки. Вовсе он не собирался ссориться с командиром бронепоезда. Это была тактика. Он хитрил и делал свое дело. Улыбаясь, он подошел к командиру почти вплотную и спросил мягко:

— Слушай, Мудрый. Сколько Баксовнарком платит тебе за преданность делу революции?

— Я получаю, как все, семьсот рублей. И платят мне не за преданность, а за труд. Преданность деньгами не оплачивается.

— Хватает на жизнь?

— Не жалуюсь.

— И правильно. Для защиты революции мне нужны именно такие отважные люди. Назначаю тебя командиром всех бронепоездов. Будешь воевать за Россию. Заработок твой будет пять тысяч рублей николаевскими. Согласен?

Мудрый опешил. Он не сразу уловил смысл, но что-то в этом предложении настораживало.

— Это что же, служить я должен вам?

— Ну, а кому?

— Лично вам?

— Ну-да, я командующий.

— Командующий — вы. Это точно. Но у нас еще есть Корганов. А бронепоезд подчинен непосредственно Баксовнаркому — Шаумяну.

— А приказ Корганова?

— Какой? Я такого приказа не знаю.

— Так вот, Мудрый. Пока командую здесь я, ты будешь выполнять все мои распоряжения. Бронепоезд немедленно отведи верст на 6—7 от штаба. Освободи пути, мы ждем из Баку подкреплений. Обещаю, что первым в бой пойдешь ты. Ясно?

Летели дни. Войска не двигались. На станцию прибывали все новые эшелоны с оружием и продовольствием. Все это разгружалось на станции, но в части не попадало. Мудрый вместе с командиром красного батальона Суреном Мурадовым вновь поехал к Бичерахову. Надо было, наконец, решать вопрос о наступлении.

На сей раз командующий встретил их грубо. Кончал, размахивая бумагой:

— Стратеги! Знаете, на что вы меня подбиваете? Вот приказ Корганова. Отступаем. Иначе попадем в окружение и будем разбиты. — Он отошел от них, приказал Аветисову: — Грузите самое необходимое. Время поджимает. Мы обязаны отстоять Баку.

Мудрый и Мурадов долго стояли, ошалело глядя как эшелоны грузятся и уходят в тыл.

Разумеется, никакого приказа об отступлении не было. Казачий старшина блефовал, чтобы выиграть время. Части отходили к Баладжарам.

Понятно, это не могло пройти незамеченным. Аветисова срочно вызвали с фронта для дачи объяснений. Полковник прочел и покрылся холодным потом — на вызове стоял штамп Чрезвычайной комиссии.