Шел июль восемнадцатого года. Над пыльным, задыхающимся от жары городом висело добела раскаленное небо. Даже в тени улочек было душно; в подворотнях, высунув языки, тяжело дышали собаки.

По неподвижной глади бухты, подернутой маслянистой пленкой мазута, лениво двигались баркасы, выбрасывая в небо клубы черной копоти. В зыбком мареве угадывалась темная полоска острова Нарген.

Положение оставалось сложным. Советская Россия помогала всем, чем могла. По Каспию шел хлеб, прибывали отряды моряков, кавалерийские эскадроны, оружие и снаряжение.

Но и враг усиливал натиск. С юга и запада наступали турки, с севера вновь надвигались банды Гоцинского и Алибека Зизикского. Из-за предательства дашнакских офицеров линия фронта отползла к Кюрдамиру, от которого до Баку было рукой подать.

* * *

Аслан Калантаров распахнул дверь кабинета и остановился на пороге. Исламбек лежал в кресле. Голова откинута. Лицо серое, безжизненное.

— Комисса-а-ар! — крик Калантарова прогрохотал по залам тагиевского дворца. Исламбек вскочил, рука машинально дернулась к маузеру, лежавшему на столе. Аслан попятился.

— Тьфу, черт! — выругался Исламбек, сунув маузер в кобуру. Валюсь с ног, за двое суток и часа не спал. — Он опустился в кресло. — Садись, рассказывай, с чем пришел.

— В Сабунчах новый спектакль. У райкома партии эсеры затеяли драку. После митинга, на котором выступал Шаумян, Надо бы разобраться, не первый раз устраивают провокации. Похоже, кто-то там организует. — Он хрустнул длинными худыми пальцами. — Ну, я пойду, комиссар. — И уже у порога: — Вот возьми. Давно хотел отдать, да все как-то…

— Что это? — Исламбек с любопытством поднес к глазам сплющенный кусочек металла.

— Пуля, комиссар. Та самая, которой Эмилию. Ребята все время напоминают. Отдай, говорят, пусть вернет хозяину. Не сердись, Исламбек.

— Спасибо, Аслан. А ребятам скажи, пусть не сомневаются. Жизнь справедлива. Каждый получит, что заслужил.

Они простились. Карабаглы подошел к окну и следил, как Аслан возится с конем, подтягивая подпругу. По тому, как он жестикулировал, Исламбек понял: у друга плохое настроение. В трудные минуты Аслан любил беседовать с лошадью. «Зато не выдаст, не сболтнет лишнего», — как-то огрызнулся он в ответ на шутливое замечание.

Ислам пристегнул кобуру, тщательно запер дверь и вышел на улицу. Ему нужно было в Баксовнарком. На Молоканской встретились всадники. Впереди — на породистом, почти черном скакуне ехал усатый казак без погон, в серой каракулевой папахе. По осанке и надменно вскинутой голове чувствовалось, что человек этот не простой кавалерист. Видимо, офицер, избалованный вниманием — слишком картинно он выглядел на почти безлюдной от зноя улице. Двоих, что гарцевали рядом, Исламбек не запомнил. Ему и в голову не пришло, что это казачий атаман Лазарь Бичерахов и его свита.

Под кабинет предсовнаркома был отведен комфортабельный номер гостиницы. За тяжелыми бархатными портьерами Исламбек не сразу разглядел Степана Георгиевича. Он стоял у открытого окна и внимательно смотрел на улицу. Потом обернулся, кивнул Исламбеку.

— Бичерахов, Бичерахов… С кем он на самом деле, этот казачий старшина? Как вы думаете, товарищ? Знать бы, что у него на душе. А так что же: хорош доброволец — ничего не скажешь.

— Это и есть Бичерахов? По-моему, демонстрирует публике свое присутствие в городе. Все они, товарищ предсовнаркома, одним миром мазаны. Снаружи красные, внутри — белые.

— А что делать? Подозревать всех? Где же тогда взять людей, готовых сражаться? Я ведь поручил Бичерахову большое дело. Его казачий полк должен прибыть в Аляты и двинуться к Кюрдамиру, на помощь Корганову. Подкрепление должно изменить обстановку на фронте. Рискуем, Исламбек, но другого выхода нет. Мне пришлось выдержать бои с Джапаридзе. — В темно-серых, обычно мягких глазах Шаумяна вспыхнули искры. — Посмотрим, товарищ, посмотрим.

Исламбек чувствовал, какую ответственность взял на себя этот удивительный человек. Взял и несет. Поразительная выдержка!

А Шаумян уже думал о другом. Из далекой Москвы Ленин внимательно следил за обстановкой в Баку. Знает ли он, как усложнилось положение с того дня, как он беседовал с Тер-Габриэляном? Тогда, выслушав подробный рассказ Саака, он полностью одобрил политику Бакинского Совета, тепло говорил о нем, Шаумяне. Что бы он сказал сегодня, в час испытании?

Ему это было очень важно. Он привык каждое свое решение мысленно обсуждать с Лениным. Негромкий, чуть картавый голос Ильича, его поразительная логика и абсолютное спокойствие придавали ему уверенность. Но сейчас ситуация менялась слишком быстро, решения нужно было принимать мгновенно. Ответственные решения. А он забыл, когда спал хотя бы пять часов подряд. Это внутреннее, глубоко запрятанное беспокойство угадывалось лишь в лихорадочном блеске темных, обычно таких спокойных глаз.

— Были в банке, Исламбек? — спросил он, возвращаясь к столу.

— Да.

— Результаты? Данные подтвердились?

— Факты как будто бесспорны.

— Киреев и Покровский замешаны?

— Я бы не хотел говорить раньше, чем смогу доказать, Степан Георгиевич.

— Понимаю. Но мы не можем тянуть, дорогой товарищ. Не можем ждать, пока нас схватят за горло. Стоит промедлить, как эсеры и меньшевики нанесут нам удар. А вот, кстати, Тер-Габриэлян и Джапаридзе. Заходите друзья. Вы очень нужны.

Как они непохожи: пылкий, решительный Джапаридзе и спокойный, медлительный Саак.

— Степан Георгиевич, — с порога начал Джапаридзе, — руководство настаивает, чтобы мы удержали фронт, усилили отряды на границе с Персией, да еще — слышишь? — помогли Туркестану. Интересно — чем, какими силами? Неужели оно не понимает, что у нас горит земля под ногами.

— Остынь, Алеша. — Тер-Габриэлян опустился в кресло, не спеша закурил. — Говорить легко. Они отвечают за весь юг, и им там, в Царицыне, не легче, чем нам.

— Саак прав, — прервал Шаумян. — Им совсем не безразличны судьбы Закавказья.

— Кто же сомневается, — сверкнул глазами Джапаридзе. — И все же рискованно давать указания издалека, лишь в общих чертах представляя обстановку. Нам нужны люди, резервы, черт возьми!

Шаумян сцепил пальцы.

— Россия сама задыхается. Видимо, надо объявить мобилизацию. Рассчитывать на Бичерахова наивно. Тут Алеша прав. Не удивлюсь, если окажется, что наш наркомфин Киреев и его эсеровский дружок Покровский замешаны в заговоре. Саак, какие новости по поводу полковника Казарова?

— Товарищ председатель, — Исламбек поднялся, — разрешите доложить? Я просто не успел раньше.

— Докладывайте.

— Получены достоверные сведения о том, что Амазасп и Казаров договорились вызвать в отряде панику, чтобы отступить от Шемахи. Кроме того, их явно раздражает комиссар бригады Микоян. Он пользуется авторитетом, солдаты его любят. Возможны эксцессы.

— Вот дерьмо! — вспылил Джапаридзе. — Я говорил тебе, Степан Георгиевич, что с этим барином Амазаспом не стоит церемониться. Помнишь, как он начудил в марте с арестами и обысками? Жаль, что его не застали у Марты. Это сразу охладило бы буйные головы других хмбапетов. Слишком мы деликатны, Степан Георгиевич.

— Ох, Алеша… Арестовать! Расстрелять! Это легче всего. А ты подумал, Алеша, каким авторитетом пользуется Амазасп в армянских частях? Его считают героем. Да и дело не в нем, а в продажной политике «Дашнакцутюн». За Амазаспом стоят тысячи солдат. Тут нужны совсем иные средства. Политические.

Джапаридзе хотел возразить, но лишь махнул рукой и отошел к окну. Шаумян проводил его взглядом и обернулся к Тер-Габриэляну.

— Саак, предупредите Микояна об опасности.

— Доверьте мне, Степан Георгиевич! — попросил Исламбек. — Дайте мой конный отряд и направьте к Амазаспу. Я разберусь на месте и если что…

— Еще один лихач. Только лихость тут не нужна. Мы не можем действовать такими методами. Думаете, Ленину легко с Троцким, Зиновьевым, Каменевым? Но он находит возможность с ними работать. Амазаспы сами рубят сук, на котором сидят. И свалятся. Не сомневайтесь, мой друг. — Шаумян улыбнулся. — Теперь я слушаю тебя, Саак. Давай сводку за сутки, а потом…

* * *

С моря дул ветер. Исламбек постоял, наслаждаясь прохладой.

— Садись, подвезу, — Тер-Габриэлян вышел вслед за ним. — Заодно и расскажешь обо всем подробно. Целые сутки не виделись.

Фаэтон тронулся, заскрипели старые рессоры.

Шестого июля в Москве левые эсеры убили германского посла Мирбаха и подняли восстание, арестовав Дзержинского и Лациса. Ленин, лично руководивший разгромом мятежа, направил Сталину телеграмму. Он просил поддерживать непрерывную связь с Шаумяном и срочно сообщить ему о предложении немцев — приостановить наступление турок на Баку, если им будет гарантирована определенная доля в добыче нефти. Обо всем этом в Баку не знали. Но 7 июля Баксовнарком объявил всеобщую мобилизацию — городу угрожала реальная опасность.

* * *

Николаевская жила своей обычной, далекой от городских волнений жизнью. Утром бонны и гувернеры выводили на прогулку детей, вечерами в роскошных квартирах горели хрустальные люстры, звучала музыка. К особнякам Антонова, Мирзабекянца, Муртуза Мухтарова подкатывали извозчики — везти господ в «Казино», «Ренессанс» или «Монте-Карло», где вертелись рулетки и крупье бесстрастно объявляли ставки.

Временно «овдовевшая» Светлана часами сидела у окна, с грустным интересом разглядывая экипажи, туалеты дам, мерцающие огни вечерней улицы. До слез было жалко себя, собственной уходящей молодости. Дорогое, в серебряной раме зеркало беспощадно высвечивало первые признаки увядания — дряблую кожу лба, морщины у губ. Она искала в своем прошлом нечто такое, что давало ей право сверху вниз смотреть на эти роскошные экипажи, на расфуфыренных дам. Увы, ничего такого в памяти не осталось — пьяный хохот гостей за уставленным едой столом, пошловатые комплименты, пьяное лицо Джунковского. Как она ненавидела сейчас эти насмешливые глаза, узкий лоб, острый подбородок.

Раньше она уважала — пусть не любила, но уважала мужа. Он казался ей человеком с идеалами, искренне стремящимся к высокой цели. Господи, чего он добивался? Неужели только должности? И что с ним будет теперь?

Нет, все не так, твердила она себе, он человек честный. И она должна пойти к этому чекисту, убедить его в том, что муж заблуждался. Наконец, если быть объективным — услуга за услугу. Она выдала им Джунковского и Иванова, пусть и они сделают что-то для ее мужа.

Светлана долго рассматривала в зеркало свое невеселое лицо, потом сняла трубку и решительно назвала номер Карабаглы.

— Это я, Ермакова. Мне необходимо видеть вас. В любое удобное вам время. Благодарю.

Она вернулась к зеркалу и, сбросив пеньюар, с удовольствием занялась фигурой. Нет, все не так скверно — высокая грудь, узкая талия, округлые бедра.

Войдя в зеркальный зал, где совсем недавно принимала гостей Сона-ханум Тагиева, а сейчас располагалась контрразведка, Светлана увидела Исламбека, и ей показалось, что со времени их встречи прошло всего несколько часов. Еще она уловила, что он рад ее приходу. И она тут же подумала, что он, в сущности, милый и очень достойный молодой человек. Она ощутила подъем и то особое волнение, которое, она знала, делало ее привлекательной.

Может быть, раньше, чем Исламбек увидел ее, он ощутил запах сирени. Это был запах Эмилии. Странно, но Светлана и внешне чем-то напоминала ему Эмилию.

Ермакова подошла совсем близко и взглянула ему в глаза.

— Я хочу просить вас о муже, — сказала она тихо, досадливым жестом откинув вуалетку. — Поверьте, я знаю его хорошо. Он честен, искренне любит народ. Да-да, слишком доверчив, наивен, но честен.

«Как хорошо, что она с этого начала», — Исламбек был почти благодарен ей, наваждение исчезло.

— Народ? Любит народ? — Исламбек покачал головой. — Слишком легко, Светлана Тихоновна, вы бросаетесь такими серьезными словами. Народ может простить человеку заблуждение, но не злой умысел. Это вы понимаете? Ваш муж — убежденный враг советской власти и пролетарской революции. «Кон-тра», как говорит народ.

— Нет-нет, — она закрыла лицо руками, словно защищаясь от этих страшных слов. — Александр Андреевич — лишь пленник своих путанных идей, не больше. Потому-то я прошу вас о снисхождении. Чтобы вы освободили мужа под… — Она с надеждой взглянула на Исламбека: — Под мое честное слово. Смешно, конечно, я сама понимаю, но это правда. Я верю и Саше, и вам. Вам — потому, что вы человек справедливый и понимающий. Я знаю, конечно, как трудно верить всему, что говорится в этой обстановке, но… — Она откинула голову, и он увидел в узком вырезе темного платья гранатовый крестик. Крестик этот касался груди в том месте, где едва обозначилась ложбинка.

Светлана вдруг умолкла, почувствовав, что он ее почти не слушает.

Что это: игра — ловкая и искусная игра, на которую способна лишь очень хитрая и коварная женщина? Или она действительно так чувствует? — думал он. — Она не в первый раз говорит что-то о душевной боли, о раздвоенности. Слова? Но какую цель она преследует: совратить меня? Наивно. Тогда что? А если рискнуть: позволить ей присутствовать при разговоре с мужем? Пожалуй, ни с кем другим я бы на это не решился, признался он себе, а с ней…

Он рванул телефонную трубку.

— Аслан? Ермакова ко мне. Пожалуйста.

Светлана удивленно вскинула брови и встала.

— Мне уйти?

— Почему же? Просто пересядьте туда. — он показал на тяжелую портьеру в глубине кабинета. Сидите и слушайте. Только молчите, не делайте неосторожных движений. Я буду вести допрос при вас.

Лицо ее чуть порозовело, но она не колебалась. Встала, мягко отодвинула тяжелую ткань. Ввели Ермакова. Он смотрел прямо перед собой, высоко держа голову.

— Я к вашим услугам, гражданин уполномоченный.

— Садитесь, пожалуйста.

Арестованный сел и сказал резко:

— Прежде чем отвечать на вопросы, я хотел бы спросить вас… Это разрешено вашими законами?

— Спрашивайте.

— Что с моей женой?

— Она освобождена.

— Любопытно. Очень любопытно. Чем объяснить столь удивительную для этого учреждения снисходительность? — Ермаков понимающе ухмыльнулся.

Исламбек покраснел, но ответил почти спокойно.

— Вы не хотели бы прежде всего узнать причины вашего ареста?

— Я убежден, что вы совершили беззаконие.

— Заблуждаетесь, гражданин Ермаков. Вы арестованы потому, что участвовали в подготовке контрреволюционной акции Иванова — Джунковского. У вас есть возможность честно признать свою вину. Я получил указание товарища Джапаридзе еще раз допросить вас.

— Разумеется, с пристрастием! — усмехнулся Ермаков. — Все ясно…

— Неужели у вас не хватает мужества сказать правду?

— Мне не в чем каяться. Я уже объяснил комиссару Джапаридзе, что следствие просто пришивает мне Иванова и Джунковского. Я не имею к ним никакого отношения.

— Вот как? А Иванов и Дегтяревский связи с вами не отрицали. Отнюдь.

Арестованный сидел спиной к портьере и не мог видеть, как она шевельнулась. Исламбек напрягся «Неужели выйдет? Нет, не должна».

— Вот что, Александр Андреевич, бросьте эту комедию. В прошлый раз вы вели себя иначе. Вам стало плохо. В конце концов ваше запирательство лишь затягивает время. Мы хотели уточнить, во-первых, роль английского консула в этом заговоре, и, во-вторых, имена остальных его участников. Ведь вас было довольно много. Например, Голубицкий.

— Думайте, как хотите, — отрезал Ермаков. — Я ничего не знаю ни об английском консуле, ни о самом заговоре.

— Жаль. Однако ваша жена, Светлана Тихоновна, говорит об этом иначе. Скажу вам откровенно: она признала свои заблуждения.

Ермаков побледнел и сжал пальцами горло. В его глазах Исламбек отчетливо увидел страх.

— Успокойтесь. За Светлану Тихоновну не стоит тревожиться. Она человек взрослый и способна ответить за свои поступки.

— Вздор! Поверили бабе, истеричке. Черт знает что! А может, она и вас… У нее это хорошо получается. Вздор!

— Вздор? К сожалению, гражданин Ермаков, это правда. Акция, которая намечалась вами на 30 мая, провалилась. Иванов и Дегтяревский понесли наказание.

Ермаков тяжело осел и заговорил совсем другим тоном.

— Я человек военный, социал-революционер. В защиту своих идей привык выступать открыто.

— Идеи? Где они у вас? — Исламбек понимал, что говорит сейчас не только для Ермакова. — Вы очень легко предали свою веру и добиваетесь возврата к прежнему строю — уж не знаю, царскому или какому еще. Но рядовые члены партии еще верят вам, считают революционерами и, конечно, вы не рискнете открыто признать свои связи с монархистами. Идеи? Прошлый раз товарищ Джапаридзе очень четко показал вам, чего они стоят. Если мне не изменяет память, вам нечего было ему возразить.

— Чего же вы хотите? Турок? Хотите, чтоб повторилась мартовская резня. Этого требует ваш хваленый Нариманов? — сорвался Ермаков.

— Чепуха. Нариманов ничего подобного никогда не требовал. Вы слишком доверчивы. Верите любой пакости, которую распространяют все эти Айолло, Велунцы, Садовские. Вы сказали, что вы офицер. Но как же вы можете, клянясь честью русского офицера, продавать отечество англичанам? Подходящая цена? Впрочем, что с вами говорить… Вы свободны, можете идти. Не понимаете? Мы вас освобождаем. Как депутата Совдепа. И, конечно, потому, что заговор раскрыт, а его зачинщики обезврежены. Это приказ Джапаридзе. Однако, если, Ермаков, вы когда-нибудь соблазнитесь новыми авантюрами… В общем, не советую.

Сбитый с толку, Ермаков встал и шатаясь побрел к двери. Исламбек выждал, позвал шепотом:

— Светлана Тихоновна!

Пожалуй, такой бледной он ее еще не видел. Не стесняясь, совсем по-детски, она размазывала кулачками слезы. Исламбеку захотелось погладить ее по голове, сказать ей какие-то особые слова. Но он сдержался. Что можно сказать утешительного этой избалованной отцом девочке, когда рушатся самые дорогие ее сердцу иллюзии? Ведь по-своему она любила мужа, верила в него, считала борцом за высокие идеалы. Нужен он ей сейчас со своими утешениями…

Наверно, это было жестоко с его стороны. Но он не раскаивался. И хотел бы услышать от нее, что она его не осуждает и еще что-нибудь, что их сблизит хоть на короткий миг.

— Можно ли верить людям? — спросила она вдруг.

— Людям — да. А уж кто есть кто — учитесь разбираться сами. Поверьте, Светлана Тихоновна, я искренне желаю вам добра. Вы молоды, у вас все впереди. До свиданья.

Она, не понимая, смотрела на него. Сказала отрешенно:

— Куда и зачем? После всего, что я услышала? Не знаю, не знаю…

— Может быть, все к лучшему. Всегда полезно знать настоящую цену людям. Я верю, вы разберетесь. Идите и ничего не бойтесь. Ваш муж, поверьте моему слову и не обижайтесь, трус. В крайнем случае… В крайнем случае, — он помолчал и добавил негромко: — Звоните мне. Звоните.