Поезд дотащился до Елизаветполя на рассвете. Из вагонов, волоча мешки и чемоданы, высыпали беженцы. Странное зрелище представляли эти пассажиры: подчеркнуто дешевые пальто, грубая обувь, старые полушубки. А под ними — белоснежные манжеты, мерцание золотых цепочек… Ругаясь и отталкивая друг друга, они бросались к ошарашенным фаэтонщикам, совали крупные кредитки. Скорее, только бы скорее добраться до обетованных мест, где хозяйничают свои, где можно спрятаться, отсидеться, замести следы.
Только один пассажир, кажется, не спешил. Нахлобучив по самые брови шляпу, он то ли спал, то ли притворялся спящим. Вагон опустел.
— Господин, извольте проснуться. — Заспанный проводник поднес фонарь к самому лицу. — Прибыли-с в Елизаветполь…
Мамед Эмин, еще недавно надежда мусаватской партии, не спеша достал небольшой чемодан и направился к выходу.
По опустевшему перрону он шел без привычного спутника Али Марданбека, потерял его в толпе еще на бакинском вокзале. Не было рядом и Аббас Кули Кязим-заде — надменного и лукавого секретаря партии. Тот куда-то исчез днем раньше. Расул-заде не очень об этом сожалел. В дни неудач он едва их выносил. Все его раздражало в этом суетном и продажном мире, сам себе он был противен. Всюду, где останавливался поезд, он с горечью видел голодных женщин с детьми, жадно тянущих к окнам вагона грязные ладони. Он не мог на них смотреть, как и на беспомощно ковылявших по перрону инвалидов.
Он шел по «земле предков», не чувствуя в душе ничего, кроме удручающей пустоты. Ему, председателю партии «Мусават», предстояло теперь отвечать за поражение и ошибки, за паническое, позорное бегство из Баку.
Вспомнились дни, когда здесь, у вокзала его встречал почетный эскорт, играла музыка. Сегодня, в холодное апрельское утро, которое он запомнит на всю свою жизнь, его не ждали.
Растворившись среди беженцев, Мамед Эмин долго толкался по площади в поисках фаэтона или, на худой конец, арбы. С трудом, заплатив втридорога, он пристроился с чемоданом на телеге, рядом с пустыми бочками. Заметив первую же чайхану, он сошел. Надо было собраться с мыслями, приготовиться к неизбежным объяснениям, обдумать новую роль, которую волей судеб придется ему играть теперь — после поражения тщательно продуманного и подготовленного мятежа.
У широченного дерева он остановился, брезгливо оглядел засиженные мухами столики и собрался повернуть назад. Но из-за спины чайханщика неожиданно вынырнул Ризабек Селимбеков, картинно раскинув руки, пошел к нему.
— О, дорогой Мамед Эмин, какая встреча! Прошу, как говорят, к нашему шалашу. — В его тоне странным образом сочетались уважение и ирония. Он обнял Расул-заде, обдав его запахом вина и зелени. — Чем порадуете верных друзей своих?
— Ничего веселого, Ризабек, ни-че-го.
— Зачем же так? Не следует отчаиваться, почтенный Мамед Эмин. Присаживайтесь, освежимся чаем, поговорим. Я в Гяндже уже целую неделю, с ума схожу от скуки. Вавилонское столпотворение. Не поймешь, кто чего хочет.
Чайчи принес на подносе пузатый чайник, стаканчики с блюдцами, мелко наколотый сахар. Мятой тряпкой стер лужицы со стола.
— А вы как здесь оказались? — вяло полюбопытствовал Мамед Эмин. Он знал, что Ризабек бежал из Баку в числе первых.
— О, аллах! Неужто вы сомневаетесь в гениальности моей супруги? Неделю назад Сона-ханум объявила, что немедленно едет в весеннюю Гянджу, полакомиться каймагом. Врачи, видите ли, рекомендовали. Такого каймага, как в Гяндже, нигде не сыщешь. И весна здесь удивительная. Думаю, знаете ли, заложить здесь плантацию роз.
Расул-заде слушал болтовню и не верил ни одному слову. Не зря говорили, что Ризабек живому не улыбнется, по умершему не заплачет.
— Эх, Ризабек, Ризабек! Тяжела ноша.
— Что с вами, почтенный Мамед Эмин?
— Можно подумать, что вы ничего не знаете и заняты лишь гянджинской весной.
— Ах, вы об этом кошмаре? Право, не стоит. Чего в жизни не бывает? — Он говорил о пережитой трагедии с почти нескрываемым равнодушием. — Подумаешь, конец света. Армяне, русские и кое-кто из наших мусульман друг друга слегка пощипали. Все это, скажу вам, даже полезно для дела. Да-да. Борьба за существование. В схватках мужают.
— Для чего? Для очередных жертв? Только слепец дважды упадет в один колодец.
— Вы, как всегда, правы, Мамед Эмин, — просиял Ризабек. — Честно говоря, я доволен, что оказался в стороне, хотя Гаджи на это безрассудство вытянул и у меня пятьдесят тысяч…
— Знаю, — кивнул Мамед Эмин. — Но стоит ли вам, обладателю миллионов, жалеть о каких-то тысячах? Меня угнетает другое. Сколько людей погибло зря. Бог свидетель, я этого не хотел. Может быть, это нужно Энвер-паше или Нури-паше?
Ризабек нахмурился.
— Это говорит лидер партии!
— Да, я. Вам-то что? Вы вне партии. Вы всегда предпочитали роль сочувствующего.
— Хэ-хэ-хэ. Я, дорогой друг, всего-навсего коммерсант. С меня взятки гладки, как говорят русские купцы.
— Знаю, Ризабек. Вся моя беда как раз в том, что я слишком много знаю, хотя я и не ездил в Берлин к кайзеру, не совершал экскурсий по Стамбулу, не был на Принцевых островах…
Ризабек мрачно покосился вокруг.
— Гхм! У вас стынет чай, дорогой. Не кажется ли вам, что здешние чайчи лучше геокчайских?
— Возможно. Хотя вы, между прочим, всегда уверяли, что германцы умнейшие люди. Не так ли, уважаемый? — Мамед Эмин в упор глянул на собеседника.
— И что же? Если угодно, я не отрицаю этого и сейчас.
Мамед Эмин вздохнул, задумался.
— Так вот, Ризабек. Бисмарк считал, что только дураки учатся на собственном опыте. Сам он предпочитал учиться на опыте других.
Селимбеков недобро усмехнулся, делая вид, что не понял.
— Резонно, ибо ответственность не рубаха, Мамед Эмин. Ее не снять и не выбросить. Вот потому-то я и стараюсь держаться в стороне от политики. В последней акции, милейший председатель, вы допустили ряд серьезных промахов. Вы правы: «собственный опыт» дорого обошелся вашим единомышленникам.
— Какие промахи вы имеете в виду?
— Самый очевидный: надо было склонить на нашу сторону Нариманбека Нариманова и Мешадибека Азизбекова. Любой ценой. На это денег не пожалели бы, уверяю вас. А вы в вашем штабе занимались болтовней.
«Сукин сын. Торгаш. Всегда чужими руками…» — думал Мамед Эмин, с презрением разглядывая розовое, холеное лицо цветочного короля. Он подождал пока во рту растает кусочек сахара, справился с раздражением и заговорил почти спокойно:
— Почтенный Ризабек, этих людей не просто купить. Им нужно не золото, а нечто совсем другое. Вот вам бы, с вашим гибким умом, и заняться большевистскими лидерами. Любопытнейшие, знаете ли, характеры… А мы бы поучились.
— Увы, дорогой Мамед Эмин. Моя стихия — цветы. Вот уехал, все бросил, а сердце болит за оранжереи в Мардакянах. Я же многое сделал для получения новых сортов орхидей.
Мамед Эмин уже не мог сдерживаться.
— Позвольте усомниться. Я знаю о ваших переговорах с Энвер-пашой. Да-да, знаю, дорогой.
Ризабек подался вперед. Из-под пышных усов хищно блеснули крупные редкие зубы.
— О чем вы, милейший? Не стоит так шутить. Не то время, дорогой.
«Вон ты о чем, крыса, сбежавшая с корабля. С теми, кто слишком много знает, всякое может случиться. Только я не боюсь». Он спокойно поднялся.
— Положение обязывает, милейший Ризабек Селимбеков. Положение обязывает меня знать все. Поверьте, я не собираюсь впутываться в вашу игру. Но не надо думать, что Мамед Эмин глупее вас. Пойдемте.
Он шел не оглядываясь. Ризабек, бросив на стол кредитку, торопливо догнал его. Мамед Эмин, будто ничего и не было, заметил негромко:
— Сегодня мы соберемся, и я объясню жаждущим власти, что я не полководец, а идеолог. Хотите драться, деритесь, но не доверяйте войну с умными большевиками таким кретинам, как Талышханов. Ему чаи распивать, четками баловаться, а не дивизией командовать… — Он остановился, сказал еще тише: — Позорное поражение, и народ проклинает не вас, господин Селимбеков, не Тагиева. Меня, Мамед Эмина Расул-заде. Вы не запачкали своих белых перчаток. Вы, так красиво рассуждающие о патриотизме, в самое тяжкое время отсиживались на дачах… Простите за резкость. — Он вздохнул, расстегнул пальто, щелкнул крышкой золотых часов. — А чай был действительно хорош… У вас удивительно умная жена, Ризабек. Весна здесь прелестна. Извините.
В Тифлисе Адольфу фон Лютцеру, посланнику Людендорфа, было не слишком уютно, хотя старик Жордания встретил его с грузинским гостеприимством. Апрель не принес ничего хорошего. Скорее, наоборот. Турки начали наступление на Карс-Ардаган и Батум. Предвкушая добычу, они способны забыть о Германии. Тогда рухнут все планы.
Перед отъездом в Тифлис фон Лютцеру дали ясно понять, что от его миссии ждут не столько политической информации о положении на Кавказе, сколько защиты экономических интересов Великой Германии. Прежде всего важна бакинская нефть.
«Что делать? — уныло размышлял фон Лютцер, ощущая в желудке тяжесть обеда, которым почтил его Жордания. — Бакинские мусульмане были близки к цели, но увы… Если Германия не получит нефть, Людендорф отправит меня ко всем чертям. Не зря мне приснился этот огромный сом, лениво шевелящий плавниками в мутной жиже. Не к добру».
Посланник вторично прочел шифровку агента.
«Баку наводнен англо-французскими шпионами. Они ищут контактов с большевиками, эсерами и армянскими националистами. Английский консул Мак-Доннель и француз Луи Лямор чрезвычайно активны. Оппозиция готова к сговору с генералом Денстервилем, только чтобы не впустить турок и немцев. Ситуация на грани катастрофы. На грузин и турок мало надежды. Необходимы войска».
Фон Лютер прошел в ванную, сунул голову под кран. Ох, эти восточные обеды. С его больной печенью. Хорошо бы на курорт, а не в это пекло. Взглянул на часы.
Через несколько минут, вполне трезвый, он диктовал сотруднице очередное донесение.
— «Срочно. Людендорфу. Задуманная акция в Баку не состоялась. К бакинской нефти подбирается через Денстервиля Генри Детердинг. Для захвата Баку нужны войска. Ждем помощи…» Написали?
— Готово, господин полковник, — молодая женщина в темном плотно облегающем костюме закрыла блокнот.
— Срочно зашифруйте и передайте по рации. Да, пригласите капитана Рихтера и лейтенанта Хурра. Если приедут грузины, проводите их прямо ко мне.
— Слушаюсь, господин полковник.
Оставшись один, посланник позвонил по телефону.
— Господин Жордания? Фон Лютцер. Я свободен. Князь прибыл? Зеер гут. Я ожидаю вас. — Он говорил на ломаном русском.
Приехали Ной Жордания, Акакий Чхенкели, Асланбек Сафикюрдский и полковник — князь Вахтанг.
— Полюбуйтесь, господин Лютер. — Ной Жордания уже на пороге протянул ему телеграмму. — Оказывается я, Ной Николаевич Жордания, — преступник. Как вам это нравится? И кто обвиняет меня, грузина? Лакеи Советской России — Джапаридзе и Нанейшвили. К сожалению, тоже грузины. Послушайте, что они пишут: «По нашим сведениям, сейм намерен встать на сторону врагов Бакинского Совета. От имени бакинских рабочих и всех трудящихся Закавказья предупреждаем: не совершайте преступления». Вы понимаете, господин фон Лютцер? Вот результаты нашего либерализма.
Лютцер кивнул, вспомнив досье. Ной Николаевич Жордания, он же Костров, еще на Втором съезде РСДРП в 1902 году был противником Ленина. Он рвал и метал, заявляя, что партия должна быть массовой, а формулировка в уставе, предложенная Лениным, сделает его генералом без армии. Устав, твердил он, существует для жизни, а не жизнь для устава…
Фон Лютцер скомкал телеграмму, вскинув голову, пригласил всех к столу.
— Борьба принимает решительный характер. Бакинским большевикам нельзя давать передышки…
— Абсолютно верно! — взвизгнул Сафикюрдский. — То же утверждаю и я. Я думаю, надо…
— Надо, — бесцеремонно прервал его фон Лютцер, — начать новое наступление. Германия готова дать деньги. Мною затребованы и войска. У меня есть прямое указание генерала: Баку должен быть взят. Ни в коем случае не отдавать его англичанам и французам. Я имел удовольствие узнать, что князь Вахтанг вновь назначен командующим мусульманским корпусом. Первый блин был комом, как говорят русские. Но я уверен, князь оправдает высокое доверие. Сейчас у вас есть оружие, настоящая армия.
— Решено, — без особого энтузиазма отозвался Чхенкели. — Мы верны слову и хотим помочь нашим друзьям — Гянджинскому правительству. Князь Вахтанг завтра же отправляется в Елизаветполь.
— В таком случае остается, князь, пожелать вам успеха. Могу сообщить, что в Елизаветполь прибудет из Еленендорфа рота немецких колонистов. Командиром назначен капитан Рихтер. Он поступает, князь, в ваше распоряжение.
— Благодарю, господин полковник.
— Дорогой князь, если вы возьмете Баку, обещаю вам, и это оговорено с Людендорфом, генеральский чин, а также э… весьма солидный сумма в швейцарском банке. Великая Германия вас не забудет.
— Я готов, господин фон Лютцер.
— Финансирование отдельных акций, господин Жордания, мы обсудим отдельно.
Адольф фон Лютцер поднялся. Жирный подбородок ткнулся в накрахмаленный воротник. Аудиенция была окончена.
Бронированный поезд с платформами, под брезентовыми чехлами которых легко угадывались пушки, двинулся от Тифлиса к Елизаветполю. Три купе в штабном вагоне занял князь Вахтанг. Еще недавно он командовал татарским полком Дикой дивизии под Петроградом и участвовал в походе Корнилова.
Расстегнув китель, Вахтанг отдыхал, откинувшись на спинку дивана. Мерно стучали колеса, навевая дремоту. Что-то, однако, мешало ему уснуть. Он подумал вдруг, как хорош апрель в его кахетинском поместье. Цветет миндаль, наверное, аист уже хлопочет над гнездом. В юности он любил смотреть, как аист приносит лягушек и пихает их в широко раскрытые клюквы птенцов.
В дверь постучали. Не ожидая ответа, вошла Эсма Доридзе. Двадцатипятилетняя горийка, вдова штабс-капитана Доридзе, погибшего под Петроградом во время похода. Она давно была с Вахтангом, мужественно разделяя трудности военной жизни. Она не просто любила князя, но и фанатично верила в его великое будущее.
— Освежись, дорогой. — Она, как обычно, пригубила вино и поднесла князю серебристый кубок.
Вахтанг мягко притянул ее за плечи, потерся щекой о теплое плечо.
— Устала? Мы с тобой в вечном походе. Странно, почему-то я все время вспоминаю сегодня родное село, молодость — закрою глаза и слышу звуки, запахи. Горячий чурек… Старая Мзия приносила по утрам.
Эсма беспокойно заглянула в глаза Вахтанга.
— Ты устал, генацвале, — она прижалась к нему, зашептала счастливо: — Ничего, обо мне не думай. Я все понимаю. Пусть этот поход будет последним. Зато потом — Берлин. Очень хочу увидеть Женеву, Ниццу. И тебя, дорогой, в генеральских погонах. Клянусь святым Георгием, да хранит он тебя, все сбудется.
— Спасибо, птица моя, спасибо. Как воздух родного гнезда — слова твои. Как крылья — любовь твоя. Побудь со мной.
Эсма покачала головой и решительно пошла к двери.
— Нельзя, милый. Тебе надо отдохнуть. Если что — я рядом.
Дверь бесшумно задвинулась. Князь прошелся по ковру, подобрал шпильку. Конечно, неловко — женщина здесь, в бронированном поезде. Будут и косые взгляды, и двусмысленные улыбки. Придется, как и раньше, отделываться плоскими шутками. Это низко, потому что Эсма — единственный человек, к которому он искренне и нежно привязан. Он уверен в ее преданности, в том, что случись так, она будет драться рядом до последнего патрона, до последнего дыхания. И это не просто фраза. Стреляет Эсма метко. В этом он убедился, когда она упросила взять ее на охоту.
Видит бог, он не хотел, чтобы она была с ним в этом сомнительном походе. Но Эсма настаивала, плакала. Впервые плакала за все время, что они вместе. С высоко поднятой головой она шла сквозь строй хлыщеватых офицеров, одним движением бровей гасила глупые шутки. И все же при первой возможности надо отправить ее в Тифлис. Он и сам не знал, что ждет его в Гяндже, не знал, как сложатся отношения с этим ханом Хойским.
Он едет принимать полк, в боеспособности которого сомневается. Одно дело хвастливые уверения Асланбека Сафикюрдского в легендарной отваге солдат Дикой дивизии, другое — реальность. Он знал о разброде и мародерстве бежавших из Баку солдат. Придется вести в бой остатки мусаватских отрядов, разрозненные части баратовского корпуса, разоруженные под Шамхором. В Гяндже плохо с продовольствием, не хватает боеприпасов, мало связистов. Да и кабинет Хойского не вызывает доверия. Большинство занято собственными поместьями. И все-таки он должен идти навстречу своей судьбе.
Князь стянул тесноватые сапоги, прилег, набросил на ноги шинель. К непогоде ныли ноги. Он приказал себе уснуть. Уже засыпая, увидел доброе остроносое лицо старой Мзии, тропинку, убегавшую к реке, большую белую птицу на крыше пекарни.
Поезд подходил к Елизаветполю. На перроне под навесом собрались для встречи грузинского князя вершители судеб мусульман Закавказья: грузный, с мясистым желтоватым лицом Фатали-хан Хойский, крепко сбитый Насиббек Усуббеков, сдержанный, с мягкими движениями Халилбек Хасмамедов, шекинский владыка Адильхан Зиатханов, будущий жандарм Шафибек Рустамбеков и другие. Среди темных черкесок и добротных драповых пальто пестрели туалеты дам. Особенно блистала красавица Сона-ханум Селимбекова.
Духовой оркестр грянул торжественный марш. Бронепоезд остановился. На платформу соскочил адъютант командующего. Поклонившись, он замер, не сводя глаз с полковника, который медленно сходил по ступенькам.
В губернаторском дворце был устроен прием. За шашлыком и вином обсудили планы нового наступления на Баку. Захмелевший Вахтанг заверил «дорогих друзей», что большевики будут разбиты скорее, чем можно предполагать.