В «Дикой кошке» по-прежнему было многолюдно. Завсегдатаи этого заведения мало интересовались происходящим. Что такое эта нудная политика рядом с обворожительной Дюпо? В «Черной Софье» она была просто божественна. Дело не только в вокале. Песня превращалась у нее в спектакль. А ее знаменитая улыбка? Каждый из ее поклонников принимал эту улыбку на свой счет.

Никто не видел ее потом, когда рыжий парик сползал с головы, и певица с посеревшим лицом неподвижно лежала на диване в гримоуборной. В эти недолгие минуты, отдыхая от пьяного угара, криков, чада, надоедливых поклонников, она особенно остро тосковала по единственному на свете человеку, который был ей нужен. Он всегда рядом и всегда далеко. Даже если он был в трех шагах, она не имела на него права. Со дна вышитой стеклярусом сумочки она доставала маленького фарфорового медвежонка — подарок, давно превратившийся в талисман…

Третий час шло совместное заседание президиума Бакинского Совета и бюро Бакинского комитета партии. Глаза слезились от усталости, но Джапаридзе не отрывался от карты Бакинской губернии, над которой сидел Азизбеков. Красным карандашом он отчерчивал населенные пункты и дороги, ведущие к Баку.

Эти красные пятна казались Алеше язычками пламени, которые рвутся к городу.

Напряжение нарастает и внутри. Только что стало известно, что в «Исмаилие» под прикрытием ночи перебрался штаб Дикой дивизии. Вот оно — честное слово генерала Талышханова. А как он клялся, что выходит из игры. Уверял, что все ему надоело, что он мечтает об одном — отдохнуть.

Джапаридзе прикрыл глаза ладонью, заставив себя сосредоточиться на том, что говорит Азизбеков.

— …В отряде Исмаилхана Зиатханова шестьсот сабель. Внушительная сила. Он прошел от Елизаветполя до Шемахинского уезда. Сжег селения Заргаран, Сенч, Керкенч, угнал скот. Никого не щадит. Вырезают даже стариков, женщин, детей. Отпор дали лишь матрасинцы, Зиатханову пришлось совершить обход. По пути, в селении Мюджи, где около пятисот дворов мусульман и ширванских евреев, он устроил настоящую бойню. Сотни жителей загнали в дома и амбары, сожгли. Заживо. Кто уцелел, бежал в Джангинский лес и в направлении Баку. Но бандиты настигали беженцев в Джейран-Кечмезе, окружили и перерезали. Исмаилхан сумел ворваться в Шемаху, расправившись с небольшим отрядом красногвардейцев и активистов. Склады оружия и продовольствия разграблены. Город залит кровью.

Джапаридзе молчал, хотя все в нем кипело. Он понимал, к чему это приведет.

— В результате двухдневных боев, — продолжал Азизбеков, — партизанский отряд Татевоса Амирова разгромил банду. Партизаны, потерявшие в бою много людей, в ряде случаев не смогли остановить маузеристов Степки Лалаева, объявившего «великое возмездие». Жертвами бесчинств лалаевской банды стало мусульманское население Шемахи. Телеграфист, передавший приказ об аресте Лалаева, оказался предателем и вместе с князем скрылся в горах… — Азизбеков помолчал и закончил: — Пришло время, когда мы должны использовать власть, и там, где это необходимо, принять самые крутые меры. Всякое промедление, всякая нерешительность грозят потерей тысяч и тысяч людей.

— Не горячись, — остановил его Нариманов. — События в Шемахе слишком серьезны, чтобы рубить сплеча. Можно ли, к примеру, ставить на одну доску Исмаилхана и Лалаева? Зиатханов — убежденный враг, умный и жестокий. Степка рядом с ним — мелкий авантюрист. И в отношении Амирова надо быть объективным. Не следует забывать, что именно его отряд наголову разбил Зиатханова. Далее, я, как член Бакинского комитета партии, обязан спросить: все ли мы делаем для предотвращения гражданской войны в Баку? Нужно, чтобы все понимали: Хойские, Топчибашевы, Зиатхановы и другие — это еще не азербайджанский народ. Так же, как Тер-Микаэлян, Туманян, Тер-Каджарянц или тот же Степка Лалаев не представляют нации. Что сделано для разъяснения этой очевидной истины?..

Нариманов хотел еще что-то сказать, по зазвонил телефон. Все молчали, прислушиваясь к коротким ответам Джапаридзе.

— Ясно, товарищ Авакян. Принимайте меры. Сейчас будем в штабе. — Он положил трубку. — Мусаватисты подняли мятеж. Конный отряд, возглавляемый поручиком Асадуллаевым, при поддержке пехоты захватил девятнадцатую пристань и пароход «Эвелину». Товарищ Саак, немедленно направьте на место отряд Исламбека. Пристань и «Эвелину» необходимо отбить. Установите наблюдение в местах предполагаемых явок… Нариман, направьте агитаторов в районы и на предприятия. Нужна решительная и действенная пропаганда, чтобы отбить наступление контрреволюции. Товарищ Басни, вы займитесь морскими делами. Свяжитесь с Али-Байрамовым, Роговым и Губановым. Товарищ Фиолетов, за вами рабочее ополчение. Готовьте отряды. Товарищи Аракелян и Саакян. Вы несете персональную ответственность за поддержание порядка в армянских кварталах. Мы с товарищем Азизбековым едем в штаб Красной Гвардии. Степан Георгиевич там. Все, товарищи.

Он распахнул окно, прислушался: со стороны моря доносилась беспорядочная стрельба. Быстро натягивая куртки, пальто, шапки, члены президиума Совдепа выходили из кабинета, садились в автомобили и фаэтоны.

За час до того на девятнадцатой пристани все было спокойно. У причала медленно покачивался пароход «Эвелина», совершавший регулярные рейсы в Ленкорань. Объявили посадку, пассажиры ринулись к трапам. Началась давка. Каждый старался занять удобное место на палубе. Два немолодых красногвардейца, сидевшие на порожних бочках, с любопытством наблюдали за толкотней. Трап прогибался под тяжестью людей, чемоданов, мешков.

Никто не заметил, как на пристани появились вооруженные солдаты. Даже появление конного отряда не насторожило красногвардейцев: всадники неторопливо двигались к пароходу со стороны персидского причала. Впереди на сытых жеребцах, негромко переговариваясь, гарцевали Али Асадуллаев и Теймурбек Карабаглы.

Не обращая внимания на ругань пассажиров, всадники въехали прямо на пристань и сосредоточились у грузового трапа. Пешие солдаты, оттеснив пассажиров, заняли трап и полезли на палубу. Возмущенные крики, брань, плач женщин привлекли внимание капитана. Он поднялся на мостик.

Потомственный моряк Кафар Саламов пользовался авторитетом не только на «Эвелине». Его знали и уважали на всем Каспии. С первого взгляда он оценил ситуацию. Подозвал боцмана Бутыру.

— «Эвелина» не выйдет в море.

— Понял, капитан.

— Быстрее.

Саламов подошел к грузовому трапу, где распоряжался всадник на арабском жеребце. Капитан, знакомый с отцом Асадуллаева, сразу понял, кто перед ним. И однако решительно преградил ему путь.

— Я протестую, господин офицер. Категорически требую вывести солдат. «Эвелина» — пассажирское судно и для перевозки военных грузов не предназначено.

— Что? Как вы смеете? — заорал поручик. — Забыли, кто я? Могу напомнить. Я — Али Асадуллаев, сын Шамси Асадуллаева, владельца «Эвелины».

Саламов взял коня под уздцы.

— Ваш отец не вам, а мне поручил командование. Так что за судно и за порядок на нем отвечаю я. Представьте мне распоряжение властей о передаче «Эвелины» военным, и я немедленно высажу пассажиров.

— Вы что, сумасшедший, капитан? Уйдите, или я велю вас арестовать. — Поручик угрожающе взмахнул нагайкой.

— Сожалею, господин поручик, но вы ведете себя недостойно. Стреляйте, если у вас не дрогнет рука. Стреляйте в капитана за то, что он выполняет свой долг.

Саламов старался выиграть время. Он надеялся, что вот-вот появится патруль. И потом минуты, которые он тянул сейчас в бесполезном опоре с поручиком, нужны были боцману.

Подъехавший Теймурбек выхватил из кобуры маузер, прицелился.

— Уйди с дороги, проклятый большевик, или я всажу пулю в твой упрямый лоб. — Он спустил крючок, но Асадуллаев успел толкнуть его руку. Грохнул выстрел. В толпе кто-то вскрикнул, громко заплакали, запричитали женщины.

— Прекратите, Теймурбек, — прошипел поручик. — Сейчас не время будоражить толпу. Арестуйте его и заприте в каюте. Ясно? Дальше вы сами… И не теряйте времени.

Отдав распоряжение, поручик съехал на причал. По знаку Теймурбека солдаты схватили капитана, поволокли в каюту. Дверь захлопнулась. Перед ней встали часовые. Гремя оружием, солдаты полезли на палубу.

Бутыра действовал быстро. Шепнув несколько слов механику, он выбрался из машинного отделения и по веревке, благо стемнело, перебрался на пирс. Кинулся к Сухарцеву, которого хорошо знал. Но уже на Биржевой мимо него пронеслись фаэтоны с пулеметами. За ними бежали красногвардейцы. Бутыра с трудом отдышался, закрутил трубку и повернул обратно, к пристани.

Выстрелы услышали в казарме как раз в тот момент, когда раздался звонок Тер-Габриэляна. В течение нескольких минут отряд был поднят по тревоге. Исламбеку казалось, что люди движутся нестерпимо медленно. Опять Теймурбек! Какой будет эта вторая встреча с братом? Никаких родственных чувств не было в его душе.

По палубе «Эвелины» метались пассажиры, пытаясь хоть куда-то спрятаться. Оставаться на захваченном солдатами пароходе было страшно, но и сойти на пристань никто не решался. Молоденькая девушка растерянно бегала по палубе, звала мать. Чадра сползла с головы, открыв детское личико. Навстречу ей кинулся здоровенный солдат, схватил девушку в охапку и с хохотом поволок к шлюпке.

Девушка зубами вцепилась ему в руку. Солдат взвыл от боли и уронил ее. Простоволосая, в изодранном платье она толкнула какую-то дверь и очутилась в радиорубке. Радист, молодой паренек, что-то лихорадочно выстукивал. Он не успел ничего спросить. В рубку ворвался разъяренный солдат, ударом свалил девушку. Крик захлебнулся в огромной ладони…

Не раздумывая, радист схватил молоток и нанес удар. Солдат обмяк, из оскаленного рта поползла тонкая струйка крови. Девушка вскочила, бросилась к двери. Радист заслонил выход.

— Йох-йох, баджи[17]. Нельзя. Там стреляют. Понимаешь?

Она кивнула, стыдливо отвела глаза.

— Сиди здесь. Дверь не закрывай. — Он достал из ящика револьвер и выскользнул на палубу.

Нет, она не могла оставаться здесь, рядом с этим мертвым телом. Она осторожно выглянула — где-то стреляли, звали на помощь раненые. Она добежала до спасательной шлюпки и укрылась брезентом, оставив маленькую щелочку, чтобы видеть этого смелого парня.

Радист взлетел на капитанский мостик и сразу упал. Здесь было небезопасно, зато великолепно просматривались и палуба, и освещенная пристань. У трапа гарцевал всадник. Кричал, размахивал маузером. Радист прицелился. Звук выстрела потонул в общем шуме. С головы всадника слетела папаха. Он выругался, схватился за маузер. Радист выстрелил еще раз. Пуля попала в левое плечо.

— Я ранен, поручик, — крикнул Теймурбек Асадуллаеву. — Я ранен… Слышите?

— Перевяжите рану и отправляйтесь в штаб. Пусть пришлют подкрепления. Иначе нам не удержать пароход.

Теймурбека это вполне устраивало. Открытый бой не для него, он контрразведчик. Только он рванул коня, как радист выстрелил в третий раз. Конь упал на передние ноги. Теймурбек вылетел из седла, подмяв под себя раненую руку. Вскрикнув от дикой боли, он с трудом поднялся и прихрамывая потащился вдоль берега.

Уже стемнело, когда он добрался до Набережной. Шагнул в парадное — в полусотне метров промчался конный отряд Исламбека.

Чуть раньше Петровскую площадь заняла рота красногвардейцев и залегла на подступах к пристани. Оттуда палили без передышки. Избегая кровопролития, командир роты решил начать переговоры о прекращении огня. Четверо красногвардейцев с белым флагом направились в сторону мятежников. Увидев парламентеров, поручик Асадуллаев вскинул пистолет.

— Огонь по гяурам! Никаких переговоров с большевиками. Огонь!

Грохнул нестройный залп. Трое упали сразу. Белый флаг колыхнулся в воздухе и исчез — раненый боец упал. С моря ударил луч прожектора: обшарил берег, Петровскую площадь, уперся в пристань. Асадуллаев огляделся. Корабль приближался со стороны военного порта. «Ардаган», — определил он. — Ничего, огня открывать он не станет. На «Эвелине» пассажиры…

— Огонь! — заорал он, подбадривая себя. — Ни минуты передышки гяурам. Держитесь. Уже идет помощь из Крепости…

Он не знал, что потерявший коня Теймурбек пробирается к Крепости, прячась по задворкам.

Радист, заметив, что «Ардаган» близко, смело выскочил на палубу. Двумя выстрелами радист снял часовых у капитанской каюты. Вбежал в каюту, перерезал веревки. Расправив затекшие плечи, Кафар Саламов прежде всего выругался, виртуозно используя обороты всех трех известных ему языков.

— Надо отойти от берега. Обруби концы. Я — в машинное отделение. Сейчас устроим этим мерзавцам…

В пылу боя мусаватисты на пристани забыли о пароходе. Асадуллаев не столько увидел, сколько почувствовал: что-то изменилось. «Эвелина» отходила от причала.

— Сволочи! — Всю обойму своего маузера он разрядил в пароход. В эту минуту на пристань ворвались конники Исламбека. Мусаватисты сбились в кучу. Одни, бросая оружие, подняли руки, другие кидались в воду. Два пушечных выстрела с «Ардагана» прекратили сопротивление. Поручик рванулся в сторону.

Исламбек налетел на него и вздыбил коня.

— Где Теймурбек?

— Не извольте беспокоиться, бек, — ответил Асадуллаев с иронией. — Ваш брат скоро прибудет. Вы сможете скрестить шпаги. А саблю уберите, я сдаюсь. Ваша взяла.

— Мерзавец! — выругался Исламбек. Обернулся к помощнику.

— Доставьте бандита к товарищу Сааку. Живым. Ясно?

— Так точно, командир.

Оставшиеся на пристани мусаватисты сдались. Прожектора «Ардагана», освещая берег, помогали красногвардейцам разоружать мятежников. Команда «Эвелины» обезоружила солдат сама. Пароход повернул к причалу.

После полуночи стрельба прекратилась. На пристань обрушилась тишина. По площади, прижимаясь к домам, двигались какие-то тени. Стонали раненые, слышалась приглушенная брань. Подрагивали огоньки керосиновых фонарей. Жители искали близких среди убитых и раненых.

Теймурбек кое-как добрался до караван-сарая. Обнаружив чужого осла, взобрался на него, бормоча проклятия, и погнал в глубину Крепости. Казалось, эти проклятые улочки никогда не кончатся. Успеть. Уже видно здание Исмаилие. В штабе можно будет получить помощь, свежего коня и вернуться к «Эвелине». Тогда держитесь гяуры, красная сволочь! Только бы никто не увидел его на этой жалкой скотине. Ругаясь, он сполз с осла…

О, как ему дорог Исмаилие. В вестибюле и коридорах суетятся, как обычно, чиновники и военные. Теймурбек вошел к командующему без стука. Он ждал вопросов и сочувствия. Однако Топчибашев и Расул-заде встретили его хмуро. Только в глазах генерала Теймурбек уловил жалость.

— Садитесь, сын мой, — генерал кивнул на кресло. — Мы уже знаем, что бой проигран. Наши доблестные аскеры разоружены и взяты в плен. Арестован и сын почтенного Шамси Асадуллаева.

Теймурбек вскочил.

— Разоружены? — вырвалось у него. — Но я… — Он умолк и тяжело уставился на генерала.

— Да, поручик. Наши солдаты разоружены и взяты в плен. Разгром учинил ваш милейший брат. Не понимаю, господа, — Генерал картинно оперся руками о край стола. — Бек, сын почтенного человека… И где? У красных. Удивительнейший, необъяснимый парадокс.

— Он. Опять он, — глухо прошептал Теймурбек. Губы его побелели.

— Вот именно, он. И вы тоже могли бы попасть в его руки, если бы… Вы ранены, поручик? Мужайтесь! Аллах милостив к своим детям.

— Но, генерал, я прибыл за подкреплением. По приказу поручика Асадуллаева…

— А где они, эти подкрепления? — раздраженно спросил Расул-заде. — Где? Их нет. Все придется начинать сначала. Снова собирать силы и вооружаться. Лучше вооружаться. Чтобы не проигрывать так позорно. Мы оскандалились, господа. Потеряли людей, оружие. Большевики и дашнаки завтра же поднимут вой. Вы слышите, генерал?

Генерал небрежно пожал плечами. Отвел поручика к окну, сказал негромко:

— Вы должны, сын мой, немедленно ехать в мусульманские Кишлы. Разыщите моллу Мирзу. Он приготовил человек тридцать-сорок. Немного, но… Нужно захватить тюрьму, освободить наших людей и прижать армян. Разумеется, от имени Советской власти. Исходя из обстановки, можете стрелять и в русских, и в мусульман. Чем больше шума, тем лучше. Кстати, вы понимаете, как отразится на вашем будущем родство с этим комиссаром. Пока он стоит у вас на пути…

Я его убью. Клянусь аллахом!

— Вам виднее, поручик, — генерал улыбнулся, сверкнув золотыми коронками. — Все, что связано с вашим братом, дело вашей чести.

— Разрешите исполнять, ваше превосходительство?

— Желаю успеха, сын мой. Помните, я вам верю. Не подведите старика. Я ценю давнюю дружбу с вашим отцом Кара Мусабеком. Уверен, вы окажетесь достойным сыном. Коня возьмите во дворе, у коменданта. Я распоряжусь.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Ступайте.

Теймурбек вышел, заметно прихрамывая.

Всю ночь по проселочным дорогам скакали гонцы штаба Дикой дивизии, развозя приказы о мобилизации…

После кровавых событий у девятнадцатой пристани оставаться в здании Исмаилие было нельзя. Доктор Нариманов думал об этом и раньше, но совсем не было времени.

Теперь пришлось его выкроить. К зданию подъехали два грузовика и несколько фаэтонов. Члены комитета «Гуммет» занялись погрузкой.

Мамед Эмин и Али Марданбек, стоя за занавесом у огромного окна, наблюдали как социалисты покидают Исмаилие. Али Марданбек ухмыльнулся:

— Как вы думаете, уважаемый Мамед Эмин, что собирается делать доктор Нариманов?

Расул-заде пожал плечами.

— По-моему, готовится дать нам бой. Очень жаль, что порядочный мусульманин, интеллигент и светлая голова, он упорно не желает видеть, куда дует ветер.

— Вы считаете, что он дует в нужном для нас направлении? — спросил Топчибашев иронически.

Расул-заде неприязненно покосился на коллегу.

— Если господин Али Марданбек думает, что силы Гоцинского, дивизия Талышханова, полк Зиатханова, турки и наши преданные мусульмане слабее, чем большевики и дашнаки, тогда доктор Нариманов прав.

— Не знаю, господин Мамед Эмин, чем кончится наша борьба. Вы убеждены, что мы победим. Ваши слова как звон колокола. Но обстоятельства, увы…

Собеседники смолкли. В кабинет бодро вошел генерал Талышханов. Он был гладко выбрит, подтянут, как-то неестественно весел.

— Господа, наши люди мобилизованы и готовы хоть сейчас выступить за святое дело. Господин Гаджи прислал из Мардакян сердечный привет и просил передать, что аллах с нами. Однако вам бы не мешало, господа, пойти в их большевистский совет и потребовать возвращения оружия. Шестьсот винтовок и почти пять тысяч патронов очень пригодились бы.

— Хорошо, генерал, — ответил Топчибашев сдержанно. — Ваши пожелания мы непременно примем к сведению.

— Благодарю вас, господин Али Марданбек.