Ютта пришла к Эмилии сразу после полудня. Молча прижалась к подруге. Лицо бледное, осунувшееся.

— Что с тобой, девочка?

— Это ужасно! Ты помнишь Жанни?

— Конечно. Ты говорила, что его контузило. Но он поправится.

— О, Эмми, нет! Он умер.

— Господи, сколько нелепых смертей…

Подруги молча обнялись.

— Знаешь, Ютта, — вырвалось у Эмилии, — у меня самой на сердце тревожно. Генка становится непонятным. Вертится в отряде Ислама, просился на операции. Необычайно ранняя зрелость. Для своих тринадцати лет он поразительно восприимчив. Ислама почти не вижу. Боюсь, случайная бандитская пуля…

— Ты его так любишь, Эмми?

— Да, очень, — просто сказала Эмилия. — Понимаешь, он совершенно непредсказуем. С ним и я стала какая-то другая. Мне вдруг захотелось быть женщиной. Для него. Чтоб он заметил мою новую прическу, платье, улыбку, снова и снова говорил мне о своей любви. Мне хочется быть для него самой красивой!

— Ты и есть самая красивая, Эмми.

— Глупенькая. Я же говорю, он непредсказуем. Целеустремлен до жестокости, мягок, как ребенок. Только не объясняй, что мы с ним разные. Мы отлично ладим. Спорим, кричим до хрипоты, ругаемся. А потом слушаем стихи Ширвани. Я ужасно боюсь потерять Ислама. И потом… Скоро я стану матерью.

— Ты? — Ютта бросилась к подруге и снова обняла ее, но как-то по-другому — осторожно. — Ой, какая ты счастливая! Я тебе завидую. А Ислам знает?

— Пока нет.

— Почему? Это же нечестно, Эмми!

— Знаю. И все-таки не решаюсь сказать. Он возвращается выжатый, как лимон. Зачем прибавлять ему волнений…

— Ой, какая ты глупая, Эмми! Ты просто обязана ему сказать. Для него этого будет радость. Имей в виду, если ты не скажешь, скажу я.

Эмилия погладила подругу по голове.

— И нас ты совсем забросила, вся ушла в газету. Мама даже обижена. А папа после вашего визита прожужжал нам уши с твоим Исламбеком: и какие у него трезвые взгляды, и какой он порядочный…

— Ютта, милая, ты-то знаешь, как я занята. Скажи, пусть не обижается. Мы зайдем.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвался Генка. Его возбужденное лицо горело.

— Ой, тетя Миля! Я был на митинге… — Генка сорвал шапку, пригладил взъерошенные волосы. — В городе такое творится. На базаре торговцы орут, ничего не хотят продавать. Ну, я покрутился, хотел домой бежать. Тут Рахман! В старом нашем дворе жил. Газеты продает. Я увидел его и вспомнил… — Мочки ушей у Генки стали пунцовыми, но глаза смотрели прямо. — И у него мамы нет. А тут отец пропал. Нашли недавно, а он ножом зарезанный.

— Пока Рахман рассказывал, газеты-то лежали. Он заплакал, совсем как маленький. — Генка нахмурился. — Говорит, не успею продать, с чем домой приду? Дома бабка старая да двое малышей. Вы не сердитесь на меня, тетя Миля… Я отдал ему все деньги. Ну те, что на базар дали.

— И не заметили мы, как ты вырос. Хорошо сделал. Только прошу тебя, когда уходишь в город, не забывай о нас с Лизой. Ты мужчина, должен заботиться о нас.

— Буду, — солидно пообещал Генка. — Я помог Рахману продать газеты и хотел идти домой. А тут какие-то типы кричали, что большевиков надо распять и установить в городе порядок.

— И ты не утерпел, — догадалась Ютта.

— А чего они! Болтают, будто из-за большевиков нет хлеба, и даже погоды плохие.

— И ты?.. — заметила Эмилия.

— Я им сказал, что вот из-за таких буржуев у нас и нет хлеба и людей хороших убивают. Тут один толстяк в шапке подскочил ко мне и схватил за ухо. Крутит, а я терплю… Он злится, шипит, что я большевистское отродье… Я и крикнул, что мой отец самый главный красный командир. Толстяк сразу отпустил ухо и спросил: «Ты что, сын Шаумяна? — Нет, — ответил я, — Исламбека Карабаглы». У него даже лицо кривое стало. Шейтан, говорит, какой ты сын Карабаглы, если в тебе ничего восточного… Будет во мне восточное, правда, мама?

У Генки вдруг мелко-мелко задрожали плечи. Он уткнулся в плечо Эмилии и тихо заплакал.

— Родной! — Эмилия гладила его волосы. — Ты мой сын, а Исламбек — твой отец. И ты прав, что стараешься походить на него. Таким отцом можно гордиться.

Генка поднял голову и дрожащим голосом попросил:

— Скажи отцу, пусть он возьмет меня с собой. Я хочу ему помогать.

— Вместе отца попросим. А пока ты ни в какие сборища не лезь.

— А как? Они будут ругать Ленина, а я — молчи.

— Нужно реально оценивать свои силы.

— Быть трусом?

— Нет. Но оценивать свои силы должен уметь каждый настоящий полководец. Ленин был и в эмиграции, и в ссылке, и скрывался. Только когда почувствовал, что есть возможность победить, дал сигнал к вооруженному восстанию. А пока — марш мыть руки — и за стол. Потом проводишь Ютту Теофиловну.

Генка убежал на кухню. Донесся визг Лизы. Ютта, прислушиваясь, покачала головой.

— Взрослый, а какой еще в сущности мальчишка. Веяние времени. Тяжело тебе с ними? Хоть помогают?

— Конечно! Я живу как барыня. Домом ведает Али Гулу и ребята с ним. Вечерами Ширвани занимается с детьми. Учит их французскому. Кстати, у Генки редкие способности. А что дома?

— Родственники понаехали, все больше незваные. Вчера отец рассказывал, что в Тифлисе готовят наступление на Баку. Немцы и турки прут. Что же будет?

— Плохо будет. Потому и сердце болит.

Хлопнула дверь. Раздались быстрые шаги, и в комнату просунулось улыбающееся лицо Ширвани.

— Не помешает поэт при дружеской беседе?

Ютта мгновенно парировала:

— О нет, дорогой поэт! «Входи и лиру сладкозвучную ты с собою прихвати…»

А Ширвани шутливо продолжил:

— «Вечерний час, весенний день и сердцу нет покоя. Пришла весна, пришла любовь, да сердцу будет больно!» — Он рассмеялся и прибавил удовлетворенно: — Я и не знал, что в этой скромной обители так хорошо знают стихи Ширвани.

— Не только знают, но и любят, — захлопала в ладоши Ютта. — И если вы почитаете нам новые стихи, я останусь у вас, Эмилия. Только домой позвоню.

— Конечно, оставайся. Исламбек тоже должен появиться. А вот и он… — объявил Алигейдарбек.

Эмилия выскочила в коридор. Через полчаса все сидели за большим круглым столом. Давно они не собирались вместе.

Обед по нынешним временам был роскошный: гороховый суп, пайковая селедка и полторы картошки на каждого. Зато зелени вдоволь: ранний лук, киндза.

После обеда Исламбек и Ширвани вышли на балкон покурить.

— В магазине только плохие папиросы, слабые, — сказал Ширвани.

— Я давно перешел на махорочку. Аслан из Гянджи привез для отряда. Хороша махорочка. Как у тебя дела в газете?

— Ничего. На днях едем в села. Повезем литературу.

В уездах тяжело. Крестьяне восстают. Жгут поместья, собираются в отряды. Чего стоит Катыр Мамед! Молодец. Побольше бы нам таких.

Ширвани взгрустнулось.

Соскучился по своей ребятне. Как они там? Четвертую неделю нет писем.

— Обстановка такая. Вот что, друг мои. Ты в селениях не очень то отделяйся от группы. И возвращайся поскорее.

На балкон вышла Ютта.

— О чем шепчетесь, комиссары?

— Да вот, жениха тебе подбираем, — пошутил Исламбек.

— Зря! Еще не родился мой жених. Я ведь некрасивая.

— Ну-ну… Мы тебе такого найдем, — Ширвани пообещал так твердо, что Ютта рассмеялась.

— Какого же?

— Умного, благородного. Настоящего мужчину.

— Эх, Ширвани… Были бы вы холостым, я бы сама вас похитила.

— А ты похищай, — посоветовал Исламбек. — Ему по корану разрешено иметь пять жен.

— Ах, нет. Требуется человек, который будет безраздельно принадлежать мне.

— Тебе?

— Да. И чтоб он… В общем, придется подождать, пока ваш сын родится, Исламбек.

— Ну, этого ждать долго.

— Думаешь? — Ширвани взглянул на Исламбека и перевел взгляд на Ютту. — Пойдемте в комнаты. Холодновато.