Агавелов был доволен операцией, хотя в душе сожалел, что арестованные «Чума» и «Полтинник» прошли по делу «Султана» только свидетелями, а не соучастниками. Однако осечка не смущала Агавелова. С присущей ему энергией он продолжал поиски. Его не оставляла мысль о том, что Тер-Теров замешан не только в убийстве Мелкумова, но и Чингиза Махмудова, уж очень схожи обстоятельства преступлений. Акперова ранил Тер-Теров. За что? За то, что тот вступился за Эру. А как был убит Махмудов? Когда шел с Эрой. Эта взаимосвязь не давала Агавелову покоя. Вновь встал вопрос о черном жемчуге. Сама по себе драгоценность бандиту не нужна, он должен ее сбыть. Причем, продажа должна состояться через посредника. Вот его, этого посредника и необходимо было установить. Тогда разоблачение шайки стало бы делом времени.

Так думал Агавелов. Ночами, беспокойно ворочаясь в постели, он искал продолжение оборванных нитей, взвешивал каждую деталь, думал, думал: «Если кто-то захочет купить жемчуг, он должен располагать огромной суммой и уверенностью, что жемчуг не поддельный — кто же рискнет бросить такие деньги на ветер? Значит потребуется консультация. Кто может дать ее? Конечно, ювелир. И, разумеется, не каждый. Есть прямой смысл обратиться к Аслану-даи, который уже много лет связан с ювелирным делом, слывет большим знатоком. Если к нему и не обращались официально, то хоть что-нибудь он должен был слышать о черном жемчуге. С него и нужно начинать. Тем более, что со стариком мы знакомы уже давно. Итак, решено: Аслан-даи».

…Агавелов сел в троллейбус и уже через полчаса входил в образцовую ювелирную мастерскую, где работал Аслан-даи.

— Садись, сынок, — радушно привстал ювелир, — угощу тебя крепким чаем. Не чай, а мехмери.

— Спасибо, Аслан-даи. Но мне нельзя — сердце.

— Ерунда! Сколько не береги, оно все равно остановится. С чем пожаловал? Ты ведь, просто так не приходишь.

Аслан-даи подтолкнул его в угол, где обычно ждали клиенты.

— Шел мимо и заглянул. Хочу немного посидеть с тобой. Про твое житье-бытье узнать.

— Хитришь чего-то. Грех обманывать в такой зной… Слышал я, что в Африке есть страна, где солнце висит над самой головой, печет до смерти. Хозяева плантаций, говорят, запрещают людям работать среди дня. Умное дело.

— А ты чего работаешь? Самый раз уйти на пенсию.

— Что мне делать на пенсии? Кебаб жарить? Или стоять на углу и перебирать четки? Нет, сынок, работать надо. Я ювелир, а это дело стариковское. У молодых терпения не хватает на тонкую работу.

— Верно говоришь, отец. Догадливый ты… Я ведь действительно к тебе по делу. Выручай.

Аслан-даи самодовольно улыбнулся, перестал обмахиваться газетой.

— Задумал еще одного миллионера поймать?

— Нет, ата, вора.

— Выкладывай, слушаю.

— Скажи, Аслан-даи, приходилось ли тебе встречать черный жемчуг?

— Черный? Почему нет? Встречал не один раз… Только в старое время. — Глаза ювелира засветились. — Бывало, придет в город верблюжий караван из Ирана или Арабистана. Интересно было! Купцы на базарах выставляли такие ожерелья — глаза слепило. Индийский жемчуг продавали нитками — белый, желтый, розовый. Редко попадался черный. Однажды, когда я еще был молодым, один караванчи показал такую жемчужину, от которой у меня дыхание захватило. Он сказал, что она с берегов Красного моря. Веришь, смотрел я и не мог оторваться. Ничего похожего никогда не видел… И уж, наверное, не увижу. В ожерелье из десяти розовых нитей жемчуга, в золотой ажур, вправлена была большая черная жемчужина. Запросил он большие деньги — где мне. Только дело свое начинал. Понимаешь, сынок, какая это была ценность? Вечная вещь. Видимо, счастливец купил. Я потом часто думал о том, какую же красавицу украсило это бесценное ожерелье? Одному аллаху известно.

Слушая Аслана-даи, Агавелов вспомнил рассказ Лейлы Гасановой. Судя по описанию старика, жемчужное ожерелье, привезенное в Баку с берегов Красного моря, очень походило на семейную драгоценность Гасановых.

— Ты мне рассказал историю дедовских времен. Меня, понимаешь, волнует недавнее событие. Свежее… — как можно спокойней сказал Агавелов.

— Понимаю, но сейчас подобное можно встретить только в музее. Постой, а почему ты вдруг вспомнил о жемчуге? У кого украли?

Широкий мясистый нос Аслана-даи порозовел от волнения.

— Если бы ты знал, ата. Если бы ты знал!

— Такая роскошь встречается редко. Но мне за последние тридцать лет не приходилось… Не слышал и не видел.

— А если…

Аслан-даи не дал договорить.

— Если бы появился, я бы знал. И все понимаю. Можешь положиться. Услышу, увижу, найду тебя и скажу. Иди с богом.

— Спасибо, ата. Спасибо.

Агавелов и Аслан-даи распрощались. Майор ушел из мастерской не очень огорченным. На нет, говорят, и суда нет. Значит, похищенный жемчуг либо хранится у кого-то, либо вывезен из города. Не дай бог, если последнее. Ведь надо не только найти преступников, но и вернуть потерпевшим похищенное. Агавелов вышел на проспект, где жила Лейла. Вот и дом с глубокими лоджиями. Из распахнутого окна доносились звуки фортепьяно. Эдуард не рискнул зайти. Решил, что перешагнет порог этого дома лишь с жемчугом в руках. Он верил в это…

Жанна Тер-Терова продолжала почти в открытую продавать в разлив коньяк и водку. Что ж, за спиной своей она чувствовала надежную поддержку Кафарова, считала, что платит достаточно щедро за «своего человека» в милиции. И все-таки ее взгляд нет-нет да и ощупывал покупателя с подозрительностью: «Кто такой? Почему задержался у стойки? Что пьет так медленно, будто дегустирует сироп?» Нет, не очень спокойной была жизнь у Жанны.

Если бы она знала, что за ее киоском уже установлено наблюдение!

Федор Клоков — высокий, ладно сбитый мужчина. По паспорту ему шестьдесят, но выглядит он много моложе. Широкие, крутые брови почти закрывали серые глаза. Это делало угрюмым его крупное, почти без морщин, лицо. Но было в нем и что-то по-стариковски добродушное. Клоков любил поворчать, но беззлобно. Он заведовал пищеблоком военного госпиталя, был на хорошем счету у начальства. О себе же судил по толстому, прошитому и пронумерованному журналу отзывов больных. Клоков всегда вывешивал его в помещении кухни — перед приходом дежурных врачей. Он одевал безукоризненно отутюженный халат, ослепительно белый колпак и, важно прохаживаясь вокруг котлов, солидным баском отдавал команды, отчитывал поваров, похваливал санитаров.

…Клоков закончил хлопотливый обход и вернулся в дежурное помещение кухни. Здесь уже снимали пробу врачи: Сона Гасанова и Марина Белякова. Федор Алексеевич вежливо поклонился им.

— Добро пожаловать. Прошу, прошу, Марина Сергеевна, Сона Ильясовна. Пройдемте в мой кабинет… Сейчас я распоряжусь, принесут обедик, две порции. Вы, Марина Сергеевна, кажется, со сметанкой борщок любите? Знаю, знаю…

Белякова и Гасанова направились в кабинет заведующего. Над аккуратно прибранным столиком висел журнал. Тот самый, с отзывами, которым так гордился Клоков. Белякова полистала, прочла одну — две записи.

— Толковый человек этот Клоков. Отличные отзывы.

— Да, я слышала. Очень порядочный. Успевает всюду. И проследить за приготовлением пищи и потолковать с больными. Заботливый старик.

— Что вы, Сона-ханум? Не дай бог, услышит, что назвали его стариком, обидится, переживать будет. Начальник госпиталя как-то на пятиминутке назвал его «ветераном-хозяйственником». Видели бы вы его…

Появился Клоков. Тяжело дыша, он подсел к столику. Улыбнулся.

— Вы уж не обессудьте, задержались малость. Целый день, что белка в колесе. Не досмотришь сам, получается непорядок… Я своим все поясняю, что участок у нас ответственнейший. Воин болен? Болен! Пища какая требуется? Отличная. Петушатся, а все же исполняют. Хорошие работники у меня, не обижаюсь…

Толкнув ногой дверь, повариха внесла поднос с тарелками. Клоков сам помог ей расставить тарелки.

— Спасибо, душенька. Спасибо. Ступай. Вы уж извините меня, — обратился он к врачам. — Я побегу в залу. Как говорится, чужая одежда — не надежна. Должен сам приглядеть!

— Пожалуйста, Федор Алексеевич.

Но Клоков, что-то вспомнив, с виноватой улыбкой снова подступил к столу.

— Чуть было не забыл, Сона Ильясовна. — Гасанова и Белякова подняли головы от тарелок. — У вас горе, я слышал, получилось. Несчастье. Ну что там слышно? Обещает что-нибудь милиция-то?

— Да-да, Федор Алексеевич, — тихо ответила Гасанова. — Военный меня обокрал.

— Военный? — его широкие, кустистые брови поползли вверх. — Подумать только! И кто, известно?

— Нет. Ищет милиция.

— Во-во, милиция! Она найдет. Бандиту некуда деться. Но вы не расстраивайтесь. Жизнь, как поезд, только несколько мягких вагонов, остальные жесткие…

И, что-то бурча про себя, он нахмурился и вышел.

Марина Сергеевна задумчиво смотрела в тарелку с супом, все что-то хотела вспомнить, что-то очень важное, о чем шла речь в кабинете следователя. Но так и не вспомнила. Вопрос Клокова снова напомнил Соне-ханум о краже. Она рассеянно помешала ложкой в тарелке, так и не притронувшись к борщу.

А Федор Алексеевич продолжал свое хлопотливое дело. Ему предстояло еще навестить новеньких в больничном корпусе. Клоков считал своим непременным долгом познакомиться с каждым, ласково, по-отечески, дознаться, откуда они прибыли, довольны ли завтраком…

Шеф-повар до последней минуты скрывал, что собирается уйти в море, так как морской воздух ему «предписан врачом».