Глава 17. Чужой

(Николай)

Вот уже и апрель подходил к концу. Я сидел в кабинете, передо мной на столе лежали чертежи и накладные на оборудование. Все шло по плану. Завтра первая пробная партия. Илья говорил, что автоклав готов. Бабы уже освоились в цехе. Казалось бы, беспокоиться не о чем.

Но чувство удовлетворения от того, что все получается, смешивалось с тревогой. Слухи о войне становились все настойчивее. В Петербурге уже не гадали, а ждали. И Лиза... она знала. Знала еще тогда, когда мы только начинали.

Я вспомнил тот вечер, когда она сказала мне правду. Сидел на краю кровати, а она заплетала косу и говорила: «Я не из этого мира, Коля». И я поверил. Не сразу, сначала думал – бред. Но слишком многое сходилось: ее знания, ее «сны», ее чутье на то, что должно случиться.

Она не самозванка. Она – женщина из другого времени, которую я полюбил. Мне стало легче. Не страшнее. Просто понятнее.

В доме было тихо. Дети спали. Сережа в отдельной комнате, настоял сам, сказал: «Я большой». Машенька в детской с Пелагеей. Лиза, наверное, уже легла: я слышал, как она прошла в спальню, притворив дверь.

Я погасил лампу в кабинете и вышел в коридор, собираясь идти спать.

И тут закричал Сережа.

Крик был резкий, испуганный, не каприз, а настоящий ужас. Я рванул к его комнате. Лиза выскочила из спальни, бледная, с распущенными волосами.

Я распахнул дверь в детскую. В комнате было темно — ночник мы не зажигали, но лунного света, сочившегося сквозь окно, хватало, чтобы увидеть его выпученные от страха глаза. Сын стоял на кровати, прижавшись спиной к стене, и тыкал пальцем в окно. Дрожал весь.

— Там! Там кто-то! — закричал он, увидев меня. — Лицо за стеклом!

— Сережа, тихо, — сказал я, подходя к нему. — Ты видел?

—Прямо в окно смотрел! Я не придумал!

Я выглянул в окно. Луна светила ярко, и я мог разглядеть двор. Пустой. Однако Сережа не врал, я знал своего сына. Он не боялся понапрасну.

— Сиди здесь, — сказал я. — Мама сейчас придет.

Вышел в коридор. Лиза стояла у двери, прижимая к себе проснувшуюся Машеньку.

— Кто-то бродит, — сказал я тихо. — Сидите в доме. Никуда не выходите.

— Коля...

— Сидите, — повторил я жестко.

В прихожей снял ружье с гвоздя. Оно всегда висело заряженным: охотничья привычка, не раз пригождалась. Проверил затвор, вышел на крыльцо. Обошел дом, держа ружье наготове.

Он стоял у стены, под окном детской. Прижавшись спиной к бревнам, будто хотел с ними слиться. Грязная шинель, без шапки. Заросший щетиной, худой. Свет из окна детской — видимо, Лиза уже успела зажечь лампу — падал на его лицо, и луна подсвечивала сбоку, так что черты были видны отчетливо. Он не пытался убежать, только медленно поднял руки, когда я навел на него ствол.

— Стой, — сказал я. — Не двигайся. Кто такой?

Человек поднял голову. И я узнал его. Не сразу, память цеплялась за детали: семь лет прошло. Тогда, в тот день, когда Ростовцев с урядником ворвались во двор и кричали про Настю, рядом с ними был этот человек. Лихой, наглый, требовал вернуть невесту. А теперь...

— Кирьянов? — выдохнул я.

— Не стреляй, Каменев, — сказал он глухо. — Свой я.

Ружье я не опустил.

— Ты должен быть в армии. Поручик, помнится.

Он криво усмехнулся, но с какой-то горечью.

— Был. Бежал со сборов. Война будет, Каменев, уже скоро. Всех призовут. Меня – в первую очередь. А я не хочу под пули... не за тех.

— Ты дезертир, — сказал я. — Я могу тебя связать и отвезти уряднику.

— Можешь, — он не отводил глаз. — Но ты не сделаешь этого. Я знаю, у тебя сердце есть. Мне бы только переждать. Несколько дней. Я уйду на юг, за границу. Дай хлеба, воды, дай отлежаться в сарае. Именем Христа прошу.

Я смотрел на него и не узнавал. Тот наглый наездник, который кричал «Отдайте Настю», превратился в жалкого, затравленного зверя. Но он был опасен: не оружием, а своей слабостью. Если его поймают здесь, мне не поздоровится. Укрывательство дезертира в военное время – каторга.

Я принял решение сам. Лиза осталась с детьми, я не хотел, чтобы она это видела.

— Слушай сюда, Кирьянов, — сказал я. — Я дам тебе хлеба и воды. Переночуешь в бане. А утром уйдешь. И чтобы духу твоего здесь не было. Увижу утром, пеняй на себя.

Он кивнул, не говоря ни слова.

Я провел его через двор к бане. Открыл дверь, посторонился. Он вошел, огляделся, опустился на лавку.

— Хлеб и воду принесу, — сказал я. — Сиди тихо.

Запирать его не стал. Шайтана оставил лежать у крыльца, чуткий пес, он поднял бы лай, если бы Кирьянов полез в дом. А уйти из бани он мог когда угодно, но меня это не волновало. Лишь бы подальше от детей.

Я принес ему хлеба, флягу воды, старое одеяло. Оставил на пороге.

— Утром уйдешь, — повторил я. — И чтобы я тебя больше не видел.

Он что-то пробормотал, но я не стал слушать. Вернулся в дом. Лиза ждала меня в коридоре, бледная, сжав руки.

— Что там? — спросила шепотом.

— Бродяга, — ответил я. — Пустил переночевать до утра. Все в порядке. Иди спать.

Она посмотрела на меня пристально, но переспрашивать не стала. Умная женщина, понимает, когда не надо задавать лишних вопросов. Или догадалась. Или не хотела знать. Не важно.

— Дети успокоились, — сказала она.

— И хорошо, — я обнял ее, поцеловал в висок. — Завтра тяжелый день.

Утром я встал рано. Вышел во двор, заря только занималась. Воздух холодный, но уже пахло весной. Шайтан лежал у крыльца, вилял хвостом: значит, ночью никто не шумел. Я прошел к бане.

Дверь была открыта. Внутри – никого. На лавке лежала моя фляга, пустая. Кирьянов ушел.

Я постоял, разглядывая пустую баню, потом закрыл дверь и вернулся в дом.

Лиза уже хлопотала на кухне, заваривая чай. Сережа сидел за столом, бледный, но спокойный. Машенька возилась с тряпичной куклой.

Я сел рядом с сыном, погладил его по голове.

— Все хорошо, Сережа. Там был человек, но он ушел. Больше не придет. Ты молодец, что позвал.

Он посмотрел на меня, серьезный, потом кивнул. В его глазах страх уже уступал место любопытству. Тут же побежит к Тимошке рассказывать, как сквозь стекло пялилась чужая страшная рожа, а папа с ружьем выскочил во двор. Мальчишки любят такие истории. Пусть. Пусть приключение останется приключением, без настоящей беды.

Я взглянул в окно. Дорога уходила за лес, пустая, без единой души. Кирьянов уже далеко, наверное. Пусть идет.

Этот человек – лишь первый. Война заставит многих бежать или прятаться. Но мы остаемся. Мы построили завод, у нас дети, земля. Нам нельзя оглядываться.

Наказание Кирьянова – вечный страх и позор. А мы живем дальше.