Глава 11. Рижский вояж

Поезд мерно покачивался на стыках, отбивая привычный, убаюкивающий ритм. За окном мелькали осенние пейзажи: поля, перелески, редкие деревеньки с покосившимися избами. Я сидел у окна, смотрел, как убегает назад земля, и думал.

Илья напротив уже успел раскрыть свою тетрадь и что-то в нее записывал, готовился. Парень толковый, не зря я его взял. Он быстро освоил новые машины в кооперативе, в сельском хозяйстве разбирался, а уж из теплицы его и вовсе было не выгнать. Пусть учится.

А мысли текли сами собой.

Я вспоминал, с чего начиналась Каменевка. Тогда, семь лет назад, я был уверен, что мое имение – крепкий орешек, а я – прагматик, который не пропадет. Земля давала урожай, хозяйство стояло прочно. Я читал умные книги, выписывал журналы, внедрял новшества. Думал, что все под контролем.

А потом появилась она.

Замерзающая, в лохмотьях, без памяти. Только имя – Лиза. Я тогда еще подумал: странная находка. А оказалось – судьба.

И вот теперь, глядя в окно поезда, который нес меня в Ригу за оборудованием для консервного завода, я вдруг остро осознал: без нее я бы не справился. Ее настойчивость, ее «сны», ее умение убеждать – без всего этого меня, скорее всего, постигла бы участь разорившихся соседей. Имение растащили бы по кирпичику, а я сам не успел бы перестроить хозяйство. Реформы Столыпина прошлись по уезду жестко, и кто не успел, тот пропал.

А я успел. Потому что она вовремя сказала: «Отдавай землю крестьянам, создавай кооператив. Иначе будет поздно».

Кто же ты, моя ягодка?

Этот вопрос вертелся в голове уже много лет, но я всегда откладывал его на потом. Суд доказал, что она не Анастасия Ростовцева. Но кто же тогда? Откуда эти знания, эти сны, которые сбываются с пугающей точностью? Она словно знает, что будет. Знала про реформы, знала про войну: еще тогда, когда Аня только привезла тревожные вести из Петербурга, Лиза уже была готова.

Я чувствовал, что она что-то скрывает. Не обман, нет. Что-то большее. И мне становилось немного страшно. Не за себя. За нее. А вдруг ответ окажется слишком невероятным? Вдруг я не смогу его принять?

Но сейчас, в поезде, когда до предстоящих дел еще есть время, я решил: все остальное потом. Сейчас главное – завод.

— Николай Сергеич, — Илья оторвался от своих записей. — А как мы с ними договариваться будем? Они же немцы, наверное, по-русски не говорят.

— Говорят, но не все, — ответил я. — Я в молодости учил немецкий. Думал, не пригодится. А вот, пришло время.

Илья уважительно кивнул.

— А я вот ни слова не знаю. Только «данке» и «ауфвидерзеен».

— Научишься. Ты останешься здесь на месяц-другой, будешь учиться у немецких мастеров. Смотри в оба, запоминай все, что касается оборудования. Спрашивай, даже если кажется, что вопрос глупый. После вернешься и будешь главным механиком на заводе.

Илья выпрямился, лицо его стало серьезным.

— Не подведу, Николай Сергеич.

— Знаю. Потому и взял.

Поезд замедлял ход. За окном уже виднелись окраины города, трубы заводов, портовые краны. Рига встречала нас суетой и запахом моря.

На перроне было шумно. Носильщики в форменных фуражках перекликались, пассажиры спешили по своим делам, паровоз выпускал клубы пара. Илья вертел головой, глазел по сторонам: для него это было в диковинку. Я же, хоть и привык к тишине Каменевки, не удивлялся. Петербург не меньше, а суеты там побольше будет.

— За мной, — сказал я, беря саквояж. — Не отставай.

Мы вышли на привокзальную площадь, наняли извозчика. Я назвал адрес: Спорта, 2.

— Фабрика Геггингера, — кивнул извозчик. — Знаю. Хорошее место.

— Запомни адрес, — сказал я Илье. — Завтра начнется самое главное.

Гостиница нашлась неподалеку. Скромная, но чистая. Я взял два номера, велел Илье отдохнуть: завтра рано вставать.

Утром мы отправились на фабрику.

Огромный кирпичный корпус, высокие трубы, запах металла и масла. Ритмичный гул машин доносился даже с улицы. Я сразу понял: здесь все серьезно.

Нас встретили немецкие инженеры. Я поздоровался по-немецки, представился. Они слегка удивились, но обрадовались: без переводчика разговор пошел быстрее.

Илья держался позади, слушал, смотрел, иногда делал пометки в тетради. Я представил его как своего лучшего механика, которого оставляю для обучения.

— Er ist sehr talentiert, — сказал я. — Er wird schnell lernen. (Он очень талантлив. Будет учиться быстро.)

Немцы одобрительно кивнули и повели нас в цех.

Линии для консервирования, автоклавы, закаточные машинки – все это было внушительно и надежно. Я задавал вопросы, уточнял детали. Илья не выдержал, тоже спросил: правда, по-русски, но я перевел. Немцы ответили, показали, как работает тот или иной узел.

— Смотри в оба, — сказал я Илье, когда мы вышли на перерыв. — Запомни каждую деталь. Ты будешь главным, кто приведет все это в движение.

Парень кивнул, и я видел, он понял.

Вечером, после переговоров, я сидел в номере гостиницы и слушал, что говорят вокруг. За ужином в общем зале несколько постояльцев обсуждали газетные новости.

— Австрия готовит ультиматум Сербии, — говорил один, пожилой, солидный господин. — Германия должна поддержать союзников.

— Это война, — отвечал ему другой. — Вопрос нескольких месяцев.

Я внутренне похолодел.

Слухи, которые привезла Аня из Петербурга, оказались правдой. А Лиза… она словно знала. Ее тревога, ее настойчивость с заводом, ее странные намеки – все это было не просто так. Она знала, что надвигается.

Я вспомнил, как она смотрела на меня в тот вечер, когда мы обсуждали планы. Как говорила: «Надо успеть». Как будто видела то, чего не вижу я.

И я понял: мы действуем на опережение. Успеть запустить завод до начала конфликта – значит обеспечить не только прибыль, но и безопасность. Для семьи, для кооператива, для всех, кто от нас зависит.

Контракт подписали на следующий день. Оборудование будет готово через пару месяцев. Илья остается в Риге учиться.

— Смотри там, — сказал я ему на прощание. — Не подведи.

— Не подведу, — ответил он серьезно. — Я понял, Николай Сергеич. Все понял.

По пути на вокзал я заметил, что на улицах стало больше военных. Не то чтобы много, но раньше их не было вовсе. Люди говорили о мобилизации, о том, что призывные пункты работают с утра до ночи.

Тревога снова сжала сердце.

Поезд тронулся. Я смотрел в окно на убегающие назад поля, перелески, редкие деревеньки. Думал о доме, о Лизе, о детях. О том, что мы успели сделать и что еще предстоит.

Скоро я буду дома. Скоро увижу ее, детей, нашу усадьбу. И мы продолжим строить будущее.

Вместе.