Эйрена не спала всю ночь.

Она сидела на кровати, прижимая к груди медальон, и смотрела в темноту. Свеча давно погасла. За стеной спали люди, которых она предала. Которые дали ей кров, кашу, метлу. Которые не задавали вопросов, когда она появилась на пороге с затравленными глазами и пустыми руками.

Она думала о Томаше. О том, как он показал ей топор и сказал: «Слушайте дерево. Оно не врёт». А она слушала — и записывала для Маэра.

Она думала о кукле. О синих стежках крестиком. О голосе Маэра: «Ваша сестра жива. Пока».

Под утро она встала. Надела серое платье с заплатой на локте — то, что дала Марта. Провела ладонью по грубой шерсти, ещё хранившей запах щёлока и мяты. Надела в последний раз — и поняла это с холодной, отстранённой ясностью.

Она села к столу, взяла перо. Оно дрожало в пальцах. «Я, Эйрена из рода Валкор, бывшая наследница престола, а ныне — никто, признаюсь в предательстве...» Она писала долго. Бумага промокала в нескольких местах, но она не замечала. Когда дописала, сложила лист, убрала в карман. Открыла медальон. Алира улыбалась ей — та же улыбка, тот же свет в глазах.

— Прости меня. Я пыталась.

Закрыла медальон. Вышла на рассветный свет — серый, холодный.

Кайр умывался у колодца. Ледяная вода капала с лица. Он не сразу заметил выражение её глаз, а когда заметил — вытер лицо.

— Ты как?

— Я должна кое-что рассказать.

Что-то было в её голосе. Не дрожь, не страх. Пустота.

— В трактире, — сказал он. — Я соберу всех.

Совет собрали немедленно. Без кувшина с водой, без хлеба. Марта, поднятая с постели, стояла за стойкой и молча смотрела на Эйрену. Грум сидел в углу, сжимая незажжённую трубку. Рогар встал у двери — лицо серое. Селена на подоконнике, лук на коленях, тетива натянута. Иллиана стояла у стены с блокнотом, но не писала. Лира — с краю, положив руки на колени. Заря вошла последней. Её ладони были холодны как лёд.

Эйрена вышла вперёд. Не прятала глаз — просто смотрела в пол.

— Я предала вас. Я хочу, чтобы вы знали. Я пришла сама.

Тишина. Только муха бьётся в окно.

Она рассказывала ровным, бесцветным голосом. О Маэре, который пришёл в первую ночь и показал куклу. О том, как поверила. О том, как хотела остановиться после первого раза — и не смогла. О том, как отдала им время Совета, потому что Маэр показал прядь волос сестры и пообещал, что следующей посылкой будет голова.

— Они знали всё. Они ударили точно в момент сбора, потому что я сказала им когда. Они вырубили накопители, потому что я показала им где. Они пришли через южный сектор, потому что я сказала, что там никого не будет. Я знала. Я всё знала. И я ничего не сделала.

Пауза. Долгая. Невыносимая.

— Зачем? — спросил Кайр. Голос ровный, но в нём — сталь.

— Ради сестры. У меня не было выбора.

— У тебя был выбор, — резко сказала Селена. — Ты могла прийти к нам.

— Я боялась.

— И теперь Томаш мёртв.

Эйрена замолчала. Не пыталась возражать. Просто стояла и принимала каждое слово, не уклоняясь.

Марта развернулась и вышла из трактира, не сказав ни слова. Хлопнула дверь. Никто не бросился за ней.

Заря закрыла лицо руками. Её плечи дрожали.

Рогар просто смотрел. В его глазах не было ярости — только ледяная пустота. Он смотрел на Эйрену и не знал, что делать. Можно ли убить человека, который стоит перед тобой и признаётся, не прося пощады?

— Ты убила моего отца, — произнёс он голосом, похожим на скрежет камня.

— Да. — Она посмотрела ему в глаза. — Я знаю.

— И ты пришла сюда. Сама.

— Мне больше некуда идти. И я не хочу больше прятаться.

Рогар смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его кулаках была сила, способная крушить кости. Но он не двинулся.

— Мой отец верил, что ты можешь зацвести. Он сказал мне об этом в тот день, когда учил тебя держать топор. «Если не сломать...»

Эйрена вздрогнула. Слова застряли у неё в горле. Она не имела права их произносить. Она растоптала этот цветок, не дав ему раскрыться.

Рогар отвернулся. Не мог больше смотреть. Но и ударить не мог.

— Ты останешься здесь. Под стражей. Твою судьбу решим завтра, — сказал Кайр.

Эйрена кивнула. Она не ждала пощады.

Кайр развернулся и вышел, оставив её одну в круге света от масляной лампы. За спиной у него молча закрылась дверь. Засов задвигать не стали — бежать ей всё равно было некуда.

Вечером он стоял на крыльце. Заря вышла и встала рядом.

— Она не просила пощады, — тихо сказала она. — Даже не заплакала.

— Это хуже всего. Если бы плакала — было бы понятно, что делать.

Он смотрел на звёзды. Кристалл был холодным. Но где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда, что завтра они найдут правильные слова. Что Томаш умер не напрасно. Что дом не рухнет.

На заборе Клуша издала тихий, низкий звук — почти молитву. Прощение — самый трудный бой. И он ещё не начался.