Элара Валериус

Я вовсе не собиралась отправляться в ад вместе с Каллумом Рейном. В этом смертном мире было слишком много прекрасного: вольный ветер, весенние цветы, чистый зимний снег, ясная луна и бескрайние, раскинувшиеся на тысячи километров горы и реки великой Империи Остерия. Я отчаянно хотела пройти сквозь всю эту земную красоту рука об руку с ним, превратив кошмары, боль и неизбывные сожаления нашей прошлой жизни в долгожданное, благословенное искупление.

Но глубоко внутри во мне всё ещё теплилась праведная злость — не только из-за той смертоносной стрелы, пущенной в моего брата, но и из-за самой одержимой, неизлечимо параноидальной натуры Каллума. Я не собиралась так просто спускать ему это с рук, позволяя тёмным демонам полностью поглотить его разум.

— Отныне я буду регулярно отправлять весточки своей семье, чтобы они знали, что со мной всё в порядке, — твёрдо заявила я, пользуясь моментом его редкой, минутной уязвимости. — Это продлится до тех пор, пока через четыре дня не разразится неминуемый хаос. Если ты так сильно переживаешь, можешь сам вскрывать и читать каждое моё письмо. Но ты не смеешь запрещать мне их отсылать. Ты меня понял?

Каллум выслушал меня с абсолютно непроницаемым, безжизненным лицом, но его пальцы собственнически и довольно ощутимо ущипнули меня за талию.

— Какая дерзость, — в его вкрадчивом шёпоте проступила ленивая, обманчиво мягкая усмешка расслабившегося хищника. Он ласково прищурился. — Если бы любой другой смертный посмел говорить со мной в подобном тоне, я бы лично приказал вырвать ему язык.

Я лишь независимо фыркнула в ответ, разворачиваясь в его удушающих объятиях. Нагнувшись, я аккуратно собрала рассыпавшиеся по столику сушёные травы, багровые бобы тоски и крошечную записку. Бережно спрятав всё обратно в шёлковый мешочек, я затянула шнурок изящным, замысловатым узлом и собственноручно вернула саше на его кахолонговый пояс.

— Я дарю тебе этот оберег лишь раз в жизни, так что береги его пуще собственного сердца.

Я была одета слишком тонко, а после недавней вылазки на обжигающий морозный ветер кончики моих пальцев успели сильно покраснеть и теперь слегка покалывали от холода.

Каллум ничего не ответил на мои слова. Он лишь слегка развёл руки в стороны и произнёс низким, бархатным голосом, в котором сквозило пугающее, неодолимое приглашение:

— Иди в объятия своего любимого.

Я повернулась к нему лицом и послушно уткнулась подбородком в его широкое плечо. Каллум немедленно воспользовался этим: он крепко обхватил меня за талию, а другой рукой рывком распахнул полы своего тёмного одеяния. Прижав мою заледеневшую ладонь прямо к своей обнажённой груди, он принялся отогревать мои озябшие пальцы самым горячим, яростным и неистовым сердцебиением в своей жизни.

Моя ледяная ладонь, внезапно прижатая к его пылающему сердцу, должно быть, причиняла ему обжигающую, почти физическую боль. Но Безумный Регент даже не поморщился. Он медленно, умиротворённо поглаживал меня по растрёпанным волосам, полностью сковывая и подчиняя моё тело своим собственным, пока жар его груди не заставил кончики моих пальцев блаженно расслабиться.

* * *

Наступил день накануне свадьбы.

Как и прежде, Каллум уходил на рассвете и возвращался глубокой ночью. Когда государственные интриги поглощали его, он мог исчезать на целые дни и ночи; когда же выдавались свободные часы, он безмолвно звал меня к себе, заставляя сопровождать его во время заваривания чая и долгих созерцаний в глухой, давящей тишине. Он вёл себя так безмятежно, словно грозного императорского указа о моей помолвке с Адрианом Августом и вовсе не существовало в природе.

Подчинённые Каллума и соглядатаи Алой Канцелярии приходили и уходили один за другим, без конца докладывая о важнейших делах Остерхольда. Они шептались о внезапной, крайне подозрительной кончине леди Вивьен, о том, что Императрица-мать Беатрис поспешно усыновила малолетнего принца, которому не исполнилось и года, и о масштабных кадровых чистках в высших чинах Алой Канцелярии... Донесения охватывали каждую мельчайшую деталь дворцовой грызни, но среди них не было ни единого слова об отмене нашей с Адрианом свадьбы.

Обмакивая кончик пера в тёмные чернила, я могла лишь яростно успокаивать саму себя: что ж, посмотрим, у кого из нас двоих быстрее лопнет терпение.

Я написала очередное письмо домой, сообщая родным, что со мной всё в порядке, и прося их продолжать предсвадебные приготовления в обычном режиме — нельзя было давать нашим врагам ни малейшего повода для подозрений или обвинений рода Валериусов в измене.

Закончив писать и дождавшись, пока чернила полностью высохнут, я аккуратно сложила плотную бумагу и передала её слуге, ожидавшему за дверью. Вернувшись в опочивальню, я бессильно опустилась на кушетку, позволяя себе наконец-то отпустить все грызущие тревоги и полностью отдаться на волю надвигающегося шторма.

* * *

Каллум Рейн

Прошло совсем немного времени, когда письмо Элары, написанное её родным, легло в мои руки.

Я сидел, лениво подперев пальцем висок, и пристально изучал тонкую полоску бумаги. Мой взгляд подолгу, с тёмным предвкушением задерживался на одной-единственной строчке, выведенной её аккуратным почерком:«...приготовления к свадебному торжеству должны идти своим чередом».

Несколько доверенных подчинённых безмолвно замерли неподалёку, боясь издать хоть звук и преданно ожидая моих приказов. После недавнего кровавого переворота при дворе Остерхольда пустовали десятки ключевых, самых завидных постов, включая руководящие должности в Министерстве по налогам и сборам и Военном ведомстве. Любой из имперских чинуш перегрыз бы ближнему глотку за право урвать эти куски. Но я, вопреки их жадным ожиданиям, первыми расставил свои верные фигуры именно в Алой Канцелярии.

Мой взор всегда простирался далеко за пределы сиюминутной выгоды или золотого блеска казны. Тот, кто полностью контролирует Алую Канцелярию, держит в страхе весь имперский суд и способен единолично направлять волю всей Остерии туда, куда мне угодно.

Однако сейчас вся эта масштабная политическая игра казалась мне лишь скучным, блеклым фоном. Я снова перевёл взгляд на её послание. «Идти своим чередом»... Моя умная, дерзкая Элли. Она заставляет семейство Августов продолжать подготовку к свадьбе, которую я уже обрёк на уничтожение, лишь для того, чтобы выиграть для нас время и не дать врагам ни единого повода ударить по преданному роду Валериусов. Какая восхитительная, чистая вера. Она действительно безоговорочно вверила свою судьбу чудовищу и теперь спокойно позволяет мне перевернуть этот мир ради неё.

Спустя некоторое время я методично сложил письмо и приказал:

— Пусть люди в Алой Канцелярии подготовят доклад.

* * *

Евнух Северус

В предсвадебные часы под мрачными сводами Дворца Непорочной Луны разлилась та самая зловещая, тягучая тишина, которую я так научился ценить. Это была тишина затишья перед бурей, идеальное время для тех, кто привык править империей из тени, не возвышая голоса.

Я скользнул в покои Императрицы-матери Беатрис абсолютно бесшумно, точно бесплотный дух, соткавшийся из вечернего полумрака. Мой взор мгновенно выхватил каждую деталь: государыня полулежала на роскошной кушетке, лениво убаюкивая крошечного принца. Малыш, которому не исполнилось и года, мирно спал в своей колыбели. Он спал так сладко лишь потому, что в силу младенческого неведения ещё не знал: его родной матери больше нет в живых. И к её безмолвной, внезапной кончине я, разумеется, тоже приложил руку, соткав безупречную сеть дворцовой интриги.

Молоденькая служанка, державшая костяной гребень, испуганно затрепетала, стоило мне приблизиться. Я мягко, но непреклонно забрал инструмент из её дрожащих пальцев. Моя власть в этих стенах была безграничной, и слуги знали это лучше, чем законы Остерхольда. Привычным, вкрадчивым движением я принялся медленно, прядь за прядью, расчёсывать тёмные, тяжелые волосы Императрицы. Беатрис даже не вздрогнула — моё присутствие давно стало для неё столь же естественным и неотъемлемым, как само дыхание. Она лишь едва заметно повела холёным пальцем, безмолвно приказывая челяди удалиться. Когда двери за ними закрылись, мы остались наедине с нашими общими тайнами.

Наклонившись к самому её уху, я понизил голос до едва слышного, интимного шёпота: — Ваше Величество, мои соглядатай доносят: четверть часа назад новый цензор из Алой Канцелярии покинул свой дом. Он облачился в официальное парадное одеяние и теперь во весь опор держит путь во дворец, настойчиво требуя экстренной аудиенции у Императора Октавиана.

Беатрис осталась внешне равнодушной, но я уловил, как едва заметно напряглись мышцы её шеи под моими пальцами. Она лениво перевела взгляд на окно, где на серых, грязных остатках зимнего снега умирали блеклые лучи закатного солнца.

— В такой поздний час? — в её голосе проступило холодное пренебрежение. — И с чем же пришёл этот глупец?

Я позволил себе едва заметную, тонкую усмешку, продолжая плавно водить гребнем.

— Говорят, в его руках неопровержимые улики против Канцлера Августа. Старик увяз в заговоре настолько глубоко, что почва уже уходит у него из-под ног. Приказать моим теневым слугам перехватить цензора на подходе и заставить его замолчать навсегда?

Я прощупывал её волю, готовый в любой момент оборвать чужую жизнь, если это потребуется для сохранения нашего баланса сил.

— Не нужно, — отозвалась Беатрис, и её глаза сделались абсолютно пустыми, когда она скользнула взглядом по спящему младенцу. — Отправь весточку семейству Августов, пусть знают, что их карта бита. Мы не станем лезть в эти мутные, кровавые воды ради тех, кто умудрился так глупо подставиться. Пусть тонут сами. Меня больше волнует другое… Что с наложницами из Восточного дворца, которые носили под сердцем детей низложенного Даэна Рейна?

Я на мгновение замер, восхищаясь её леденящей практичностью. О, эта женщина была достойным партнёром в моей игре.

— Император Октавиан, помня об их тяжести, проявил излишнее милосердие, — ответил я, аккуратно укладывая последнюю прядь. — Он пощадил их и запер в Дальнем крыле. Срок родов уже на исходе, Ваше Величество. Но… если эти дети появятся на свет, они, хоть и станут рабами из поколения в поколение, всё же будут носить в себе опасную кровь мятежного принца.

— В таком случае, им вовсе не стоит рождаться, — безэмоционально, словно речь шла об очистке сада от сорной травы, отрезала Беатрис. Она протянула руку и мягко, почти любяще похлопала по шёлковому одеяльцу маленького принца в колыбели. — Иначе Его Величество на старости лет раскается, вспомнит о них, и это причинит ему лишнее беспокойство. Позаботься об этом, Северус. Очисти дворец.

Я низко склонился в полупоклоне, чувствуя, как внутри разливается приятное, пьянящее тепло от осознания собственной скрытой силы. Жизни нерождёных наследников престола, судьба великого Канцлера — всё это ткалось и рвалось здесь, моими руками, под тихий шёпот в покоях Императрицы.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Спокойной ночи.

* * *

Юлиан Валериус

В западном крыле нашей резиденции Валериусов слуги сбивались с ног: они свивали пышные гирлянды из белоснежных роз, украшали дверные проёмы изящными светлыми лентами и расставляли тяжелые серебряные подсвечники. Всё вокруг кричало о грядущем торжестве, но для меня эта безупречная, ослепительная белизна выглядела как холодный погребальный саван, под которым вот-вот прольются реки настоящей крови.

Когда мне доложили о прибытии Адриана Августа, я не смог сдержать искреннего удивления. Учитывая то, какая ледяная бездна отчуждения пролегла в последние недели между нашими домами, его появление здесь — в статусе «официального жениха» накануне краха — было чистым безумием.

Адриан сильно похудел, осунулся, но всё ещё сохранял свою фамильную, утончённую элегантность благородного лорда. Он не стал тратить время на пустые приветствия. Сводящие с ума своей искренностью глаза посмотрели на меня, и он произнёс лишь одно: — Юлиан… Со второй мисс всё в порядке?

Моё сердце болезненно сжалось. На секунду мне показалось, что этот чистокровный аристократ прознал о самом страшном — о том, что моя младшая сестра Элли прямо сейчас находится в логове Безумного Регента, добровольно запертая в его удушающих объятиях. Но я быстро прогнал эту мысль. Взгляд Адриана был слишком чистым, слишком мягким. В нём читалась лишь глубокая, изнуряющая тоска по Эларе — он буквально сгорал от неизвестности, не получая от неё ни единой весточки.

— С Элли всё хорошо, — ответил я, заставив свой голос звучать ровно.

Адриан шумно, с явным облегчением выдохнул, словно с его плеч свалилась каменная глыба.

— Могу я попросить тебя, Юлиан… Передай Второй мисс мою глубочайшую просьбу. Не могла бы она уделить мне хотя бы четверть часа? Мне нужно поговорить с ней. Лицом к лицу.

«Конечно же, нет, глупец», — горько подумал я.

— Встречаться в такой час, накануне свадьбы — верх неприличия, Адриан… — Я оборвал себя на полуслове.

Внутри меня всё переворачивалось от цинизма происходящего. Я ведь прекрасно знал: завтра никакой свадьбы не будет. Будет лишь тектонический, сокрушительный хаос, который похоронит под собой половину Остерхольда. Моя отчаянная, глупая сестрёнка Элли давным-давно отдала своё сердце Седьмому принцу — Каллуму Рейну. Она осталась в его замке ради него, она пойдёт на любые жертвы ради него, и она сбежит с ним, если потребуется.

Но Адриан Август не знал ничего. Он лишь слегка нахмурился, благородно принимая мой отказ.

— Я проявил непростительную дерзость, прости. Но прошу тебя, Юлиан: защити Вторую мисс в эти два дня. Как только я вернулся с Маркусом из резиденции Принца-регента в тот злополучный день, моё сердце не находит места. Меня преследует липкий страх, что с ней случится беда. — На его губах появилась слабая, обезоруживающая улыбка. — Надеюсь, я просто схожу с ума от волнения. Что вообще может угрожать ей в неприступной Резиденции генерала Валериуса?

— Адриан… — у меня перехватило дыхание.

Мои чувства к этому человеку были невыносимо сложными. Нашей дружбе шёл второй десяток. Мы прошли долгий путь от детской вражды, когда «книжный червь» и «сын солдата» презирали друг друга, до зрелой, проверенной годами преданности. Никто во всей империи не знал Адриана лучше меня. Он был слишком чистым. Изнеженный под абсолютной защитой трёх поколений своей могущественной семьи, он оставался чистым до глупости. И именно это качество я когда-то ценил в нём больше всего — я точно знал, что в его душе нет места грязным интригам, он никогда сознательно не предал бы мою сестру.

Даже сейчас, когда тучи сгустились до предела, Адриан наивно верил, что существует сказочный выход, при котором никто не пострадает. Я понимал его святую невиновность, но я никогда не прощу его семью за то, что они совершили. Преступления рода Августов против моей крови — это моя незыблемая красная линия.

— Ничего, забудь, — выдавил я, заметив его недоумённый взгляд. — Элли в абсолютной безопасности. Не тревожься.

— Юлиан, — Адриан внезапно подался вперёд, словно поддавшись какому-то безумному, отчаянному порыву. Слова едва не сорвались с его губ, но он судорожно сглотнул и после долгой, мучительной паузы тихо спросил: — Что бы ни принесло нам туманное будущее… мы ведь всё ещё останемся друзьями?

Я посмотрел в его чистые глаза, понимая, что вижу их такими, возможно, в последний раз.

— Конечно, — солгал я.

Адриан медленно кивнул, низко и церемонно поклонился мне на прощание, после чего развернулся и решительно зашагал к своей карете.

* * *

Адриан Август

В карете правила глухая, беспросветная тьма. Я ехал в этом замкнутом пространстве, до боли, до побелевших суставов сжав кулаки и бессильно оперившись головой в ледяную, подрагивающую стенку. Тело бил озноб, но внутри всё горело от невыносимого, удушающего пожара.

Всего несколько минут назад, стоя на пороге резиденции перед Юлианом, я находился на грани безумия. Моя душа разрывалась на части. Я отчаянно, до хрипа в горле хотел признаться своему единственному лучшему другу. Мне хотелось схватить его за плечи и закричать во весь голос, сорвав все маски, открыть ему глаза на то, что мой старший брат Маркус Август вместе с этим зловещим евнухом Северусом по уши увязли в проклятом, грязном деле о «гнилом зерне». Эта тайна жгла меня изнутри, требуя выхода.

Но в ту самую секунду, когда слова уже готовы были сорваться с моих губ, передо мной со всей отчётливостью возникли образы родного дома. Я вспомнил благородные седые волосы деда-Канцлера, отдавшего всю жизнь служению империи, и безупречную, хрупкую честь отца. Предать их означало разрушить наш род до основания. И я смалодушничал. Я заставил себя замолчать, затолкнув правду глубоко в глотку и малодушно проглотив невысказанное признание.

И теперь, в этой удушливой темноте, меня заживо пожирал ядовитый, сокрушительный стыд. Мне было невыносимо тошно от собственной слабости перед нашей многолетней, чистой дружбой с Юлианом. Я предал его доверие ещё до того, как переступил порог его дома, и этот позор останется со мной навсегда.

* * *

Когда Остерхольд накрыла глухая, ледяная ночь, шквальный ветер ожесточённо швырял в мои окна ледяную крупу, заставляя белоснежные свадебные ленты и цветочные гирлянды во дворе стонать от ярости. К пятому часу утра, едва прокричали первые хриплые петухи, наше поместье Августов уже напоминало растревоженный улей. За дверями моей опочивальни толпы слуг суетливо метались по коридорам, а по всему дому разносился тонкий аромат изысканной выпечки и парадных цветов. Всё было готово к самой роскошной, самой помпезной свадьбе, которую столица видела за последние годы.

Но я не сомкнул глаз ни на минуту. На деревянной стойке в углу комнаты висело моё праздничное облачение — безупречный, ослепительно белый свадебный камзол, который в колеблющемся свете свечей зловеще отливал бледным золотом. На его лацканах искусные мастера вышили тонкими золотыми нитями геральдические узоры и облака. Погружённый в этот великолепный, но фальшивый кошмар, я отчаянно пытался отбросить грызущие душу тревоги. Я тщательно умылся, облачился в парадный наряд и направился в главный зал, чтобы по давней семейной традиции получить напутствие и благословение своего деда.

Но проходя мимо запертых дверей дедовского кабинета, я невольно замер. Из-за тяжёлых дубовых створок донёсся приглушённый, непривычно суровый и яростный голос моего отца: — Провал?! — процедил он, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок.

— На улицах оказалось слишком много чужих глаз, отец. Наши люди просто не сумели перехватить его, — ответил хриплый, надломленный голос моего старшего брата Маркуса.

В кабинете повисла долгая, удушливая тишина. Наконец, отец глухо произнёс: — Выясни, кто дирижирует этим оркестром у нас за спиной.

— Не нужно, — раздался сухой, старческий, дребезжащий голос моего деда, Канцлера Августа. В нём сквозила смертельная, вековая усталость.

— Раз уж мой младший внук сегодня женится, этой старой груде костей пора освободить место. Вся семейная ноша в конце концов перейдёт к этим двум мальчишкам.

Дверь резко распахнулась. На пороге показался сам дед. Он был облачён в тяжелое, строгое министерское одеяние и тяжело опирался на свою трость. Я тут же отступил в тень коридора, почтительно склонив голову: — Дедушка… Ты отправляешься во дворец?

Дед испустил тяжёлый, мутный вздох и едва заметно кивнул: — Да.

— Но сегодня ведь день моей свадьбы… Неужели возникли дела, которые не терпят ни часа?

— Тебе не следует забивать себе голову государственными делами, — властно перебил он меня. — Единственное, что ты обязан сделать сегодня безупречно — это обвенчаться со второй мисс Валериус, ввести её в наш дом в качестве законной супруги и не разочаровать милость Его Величества.

Я молча провожал взглядом карету деда, уезжающую в предрассветную мглу Императорского дворца, и мою душу с новой силой захлёстывало леденящее предчувствие катастрофы. Единственное, что согревало меня изнутри в этот миг — мысль о том, что всего через несколько часов я наконец-то обменяюсь клятвами верности со своей любимой Эларой. Я не надеялся на взаимность с её стороны, я знал, что её сердце закрыто для меня. Но если ради защиты этой хрупкой, гордой девушки мне потребуется самому стать безжалостным чудовищем в гнилом мире политики, я был готов. Я отброшу всю свою наивность, я научусь плести интриги и стану сильнее, чем кто-либо. Чтобы всю жизнь оберегать и уважать её. Это был мой священный, нерушимый долг перед ней.

* * *

Император Октавиан Рейн

Наступило шесть утра — проклятое, тёмное время перед самым началом утреннего судебного собрания.

Всю ночь моя голова раскалывалась от невыносимой, удушающей мигрени. Сначала эти стервятники, чиновники из Алой Канцелярии, словно сговорившись за моей спиной, завалили мой стол бесчисленными донесениями. Они требовали немедленного импичмента и ареста всего высшего руководства семейства Августов. Род Канцлера обвиняли в самом страшном грехе — в тайных, предательских связях с моим собственным сыном и злейшим врагом, низложенным кронпринцем Даэном Рейном. Едва я успел оправиться от этого удара, как в Зал Солнечного Трона явился Генерал Дамиан Валериус. С каменным, непроницаемым лицом он швырнул к моим ногам прошение об отставке, умоляя сложить с него все воинские полномочия и позволить навсегда покинуть Остерхольд, чтобы сопровождать свою семью.

Я был в ярости. Кровь бешено прилила к вискам. Позволить Дамиану Валериусу уйти в отставку прямо сейчас, когда империя трещит по швам?! Я не был безумцем, чтобы добровольно отсекать свою собственную правую руку и лишаться преданности лучшего, непобедимого генерала империи!

Пока я в слепом гневе метался перед троном, тяжёлые дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Придворный глашатай, бледный от страха, испуганно объявил:

— Ваше Величество… Канцлер Август уже долгое время стоит, преклонив колено прямо под стеной густого снега у ворот, умоляя об экстренной аудиенции!

Учитывая, что старику шёл семидесятый год, а за окнами бушевал лютый, смертоносный мороз, во мне шевельнулись остатки монаршей жалости. Тяжело и натужно покашляв, я устало выдохнул в пустоту огромного зала:

— Впустите его.

Канцлер Август вошёл, едва волоча ноги. Ткань на его коленях насквозь промокла от талого снега, а на седой бороде и бровях застыли ледяные крошева. Дрожа всем телом и тяжело наваливаясь на свою трость, он с глухим, болезненным стоном рухнул на колени прямо перед моим императорским возвышением.

Старик коснулся лбом ледяного мрамора пола, совершая самый низкий, унизительный поклон, на какой только был способен:

— Ваш старый, немощный слуга совсем выжил из ума от старости и больше не способен нести тяжкое бремя своей высокой должности! Я добровольно молю о позволении уйти на покой и вернуться в родные земли. Уповаю на величайшую, безграничную милость Вашего Величества!

При этих дребезжащих словах у меня внутри всё окончательно похолодело.

Теперь у меня, как у правителя, не осталось ни единого сомнения: тайный заговор семейства Августов с изменником Даэном был чистейшей, омерзительной правдой, а те перехваченные Алой Канцелярией письма — подлинными до последнего знака. Этот старый, хитроумный лис Канцлер просто пытался пожертвовать собой. Он добровольно сдавал главную фигуру на шахматной доске, желая уйти в тень и любой ценой спасти чиновничьи карьеры и жизни своих внуков: Маркуса и Адриана.

Глядя на распластанного передо мной немощного старика, я издал долгий, сокрушительный, полный смертельной горечи вздох. Я правил этой великой Империей Остерией больше двадцати лет. И к какому же финалу я пришёл на исходе своих дней? Я оказался не способен отличить верного слугу от гнилого, коварного предателя. Почти каждый, кому я слепо доверял, безжалостно лгал мне, использовал мою власть и вонзал нож в спину при первой же возможности…

«Неужели это… неужели это страшная, неотвратимая кара Небес за все мои прошлые грехи?» — пронеслась в моей полыхающей от боли голове последняя, обреченная мысль.

* * *

Элара Валериус

В эту безумную ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, превратившись, кажется, в ещё одну неприкаянную душу Остерхольда, запертую в замкнутом круге тревог.

За окнами уже вовсю разгорелся яркий, ослепительный день, но со стороны покоев Каллума по-прежнему не доносилось ни звука — этот сумасшедший снова отсутствовал до самого рассвета. А ведь сегодня... сегодня настал день моей официальной свадьбы! День, когда я должна была стоять у алтаря и обмениваться клятвами верности с Адрианом Августом.

Я с силой перевернулась на кушетке, впиваясь пальцами в подушки от переполнявшего меня раздражения. На самом деле я прекрасно понимала, что даже без тёмного вмешательства Безумного Регента моё семейство Валериусов ни за что на свете не позволило бы мне вслепую выйти замуж за человека из предавшего нас рода. Наш дом всё равно нашёл бы способ разорвать этот союз. Но Каллум… Каллум Рейн действовал иначе. Он мыслил масштабами сокрушительных катастроф, не оставляя врагам ни единого шанса на спасение.

Когда солнце поднялось высоко, и наступил тот самый час, когда мне по всем канонам Остерии надлежало облачаться в роскошное подвенечное платье, затягивать корсет и укладывать волосы, мой пленитель наконец соизволил явиться.

Едва уловив далёкий, тяжёлый звук его шагов, я мгновенно вскочила на ноги и поспешила в его кабинет. Стоило мне решительно распахнуть двери, как замершие внутри подчинённые Каллума понимающе склонили головы и бесшумно растворились в коридоре, оставив нас наедине. Они знали: когда дело касается меня, строгие приказы Регента теряют всякую силу.

Каллум стоял у камина, всё ещё не сняв тяжёлый дорожный плащ. От всего его силуэта разило леденящим, обжигающим холодом бессонной и явно кровавой ночи. С непроницаемым лицом он равнодушно опускал в бронзовую жаровню какой-то важный документ с государственными печатями, глядя, как пламя пожирает чужие тайны. И пока багровые отсветы огня плясали на его бледной коже, в свободной ладони он лениво и запредельно бережно перебирал фигурку из чёрного камня.

Я постояла в дверях, молча созерцая это прекрасное и пугающее зрелище, а затем, не выдержав, подошла ближе и опустилась в кресло прямо напротив него. Обида, копившаяся во мне все эти часы, вырвалась наружу. Вскинув подбородок, я упрямо произнесла: — Сегодня день моей свадьбы, Каллум. Но из-за тебя у меня больше нет подвенечного платья. Ты полностью его уничтожил.

Безумный Регент медленно, с кошачьей грацией поднял на меня свой тёмный, пугающе глубокий взгляд. В его зрачках всё ещё отражался тлеющий в жаровне огонь.

Глядя в это красивое, жестокое лицо, я почувствовала себя ещё более уязвлённой. Слегка нахмурив брови, я требовательно добавила: — И теперь ты просто обязан возместить мне этот ущерб!