Элара Валериус

Пусть политическая ситуация в Остерхольде сейчас и напоминала безумный, кровавый хаос, Каллум Рейн, по крайней мере, больше не был тем бесправным, истерзанным Вейном Троем с Арены Зверей. Теперь ему не приходилось терпеть ежеминутные унижения, балансируя на грани жизни и смерти под плетьми надсмотрщиков.

И всё же Юлиан никак не мог успокоиться. Когда при дворе то и дело вспыхивали мятежи, а фигура нового Принца-регента приковывала к себе слишком много ненависти, как мой брат мог со спокойным сердцем оставить меня здесь одну?

— Нет, Элли, это исключено... — твёрдо начал он, но я перебила его.

— Я хочу рискнуть, Юлиан. Хочу сделать ставку, — мои глаза оставались абсолютно сухими, а мысли — кристально ясными. — Если до назначенного дня свадьбы ничего не изменится, что ж.… тогда я покорюсь судьбе.

— До этой проклятой свадьбы осталось всего четыре дня! Разве этого времени хватит, чтобы хоть что-то изменить? — Юлиан сердито нахмурился, в его голосе зазвенели нотки отчаяния. — Ты играешь со своей жизнью, Элли! На кону твоё будущее!

— Но, если я не выберу его сейчас, я буду жалеть об этом каждую секунду до конца своих дней.

Видя, что брат всё ещё собирается увести меня силой, я мягко прикусила губу и едва заметно улыбнулась. Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и произнесла едва слышно:

— Позволь мне открыть тебе один секрет, брат.

Мой взгляд наполнился чистым, прозрачным светом.

— Ты думаешь, что только наша семья сходит с ума из-за этого императорского указа о браке? Неужели ты думаешь, что Каллум не одержим этим?

Этот невыносимый мужчина готов был зубами скрежетать от удушающей, дикой ревности при одном лишь упоминании о моём несостоявшемся союзе с Адрианом Августом. Я знала его натуру. И потому я сознательно шла на этот безумный шаг, ставя всё на одну-единственную карту — на то, какое место я на самом деле занимаю в его израненном, тёмном сердце.

Юлиан промолчал, но в его яростном взоре мелькнула тёмная, мучительная борьба. Пользуясь его секундным замешательством, я осторожно потянула брата за широкий рукав, ласково уговаривая:

— Позволь мне хотя бы проводить тебя до ворот резиденции, хорошо?

Юлиан долго, испытующе всматривался в моё лицо, словно пытался отыскать в нём следы безумия, схожего с болезнью Регента, но в конце концов лишь тяжело и обречённо вздохнул. На моём лице расцвела ясная, облегчённая улыбка, когда мы вместе зашагали к массивным главным воротам.

— Нет, это всё же слишком опасно! — уже переступив порог резиденции, Юлиан внезапно резко развернулся и вновь мертвой хваткой перехватил моё запястье. — Я не смогу уснуть, зная, где ты!

Но стоило его пальцам сомкнуться на моей коже, как морозный воздух с оглушительным, яростным свистом разрезала стальная стрела.

Многолетний опыт выживания на полях сражений спас Юлиану жизнь — он инстинктивно рванул руку назад и отпустил меня в ту же долю секунды, когда тёмное оперение пронеслось в каких-то нескольких сантиметрах от его наручей. Тяжёлая боевая стрела с глухим, костяным треском вонзилась прямо в обледенелые плиты у нас за спинами.

Поверхность камня мгновенно покрылась уродливой паутиной глубоких трещин. Стрела ушла в землю без малого на десять сантиметров, а её стальной хвост всё ещё мелко и хищно вибрировал, издавая зловещий гул.

Юлиан бросил мимолётный взгляд на свой разорванный рукав, и его лицо почернело от гнева. Если бы он помедлил хоть мгновение, этот снаряд пробил бы не только ткань, но и его плоть вместе с костью.

— Элли, я всё же надеюсь, что твой разум когда-нибудь прояснится, — Юлиан яростно указал дрожащим пальцем на торчащее из земли древко. — Ты действительно добровольно хочешь остаться рядом с этим смертоносным чудовищем?!

Я тяжело вздохнула. Пятнадцать минут, которые мне милостиво выделил Каллум, истекли секунда в секунду.

— Он просто боится, что ты заберёшь меня отсюда. Как в прошлый раз, — я горько поджала губы и, аккуратно сняв с себя тяжёлый полководческий плащ брата, бережно протянула его обратно. — Обещаю, я буду отправлять весточку в поместье каждый божий день, чтобы вы знали: я жива и в безопасности. Пожалуйста, уступи своей Элли ещё один-единственный раз.

Эмоции Юлиана в этот миг были невообразимо сложными — смесь ярости, бессилия и глубокой братской любви отразилась на его благородном лице. Он молча принял плащ, сделал несколько шагов к своему коню, но затем снова замер. Брат обернулся и ещё очень долго, неотрывно смотрел на меня сквозь пелену летящего снега. Лишь когда я натянуто улыбнулась и ободряюще помахала ему рукой, он тяжело спустился по каменным ступеням и рывком вскочил в седло своего жеребца.

С крыши с тихим, едва слышным шорохом сорвался пласт подтаявшего снега.

Едва силуэт брата скрылся в морозном мареве, улыбка мгновенно сошла с моего лица. Я опустила взор на стрелу, сиротливо торчащую из расколотого кирпича, и тихо, устало вздохнула. Обхватив древко обеими руками, я с усилием выдернула его из земли, взвесила тяжёлое оружие на ладони и, резко развернувшись, решительно направилась обратно в спальню.

Что ж, пришло время запереть двери и наконец-то свести счёты с моим маленьким безумцем.

В просторной опочивальне не было ни единой души — всю прислугу словно ветром сдуло. Каллум всё так же сидел босиком на кушетке, застыв ровно в той же позе, в какой я его оставила. Он задумчиво и отрешённо вертел в своих бледных пальцах изящную резную фигурку из чёрного камня, полностью погружённый в свои пугающие мысли. Я крайне редко видела его настолько тихим, почти беззащитным на вид.

Заметив моё появление, Каллум на мгновение оцепенел. В его антрацитовых глазах промелькнуло искреннее, уязвимое изумление, которое он тут же поспешил скрыть за ленивой, привычно-лукавой усмешкой.

— Ты вернулась, моя госпожа, — он небрежно выпрямился, мимолётным движением пряча фигурку в потайной ящичек у изголовья софы. — Опоздала ровно на два вдоха.

— И как это понимать?! — я сердито нахмурилась и с яростным хлопком швырнула тяжёлую боевую стрелу на столик прямо перед его носом.

— О, ты об этой безделушке? — Каллум лениво подхватил стрелу кончиками пальцев и слегка щёлкнул ногтем по холодному стальному наконечнику. Раздался тонкий, чистый звон: «Динь». — Я ведь с самого детства отличаюсь крайней, неизлечимой злопамятностью. Поэтому я просто приказал Кайлу: если молодой генерал Валериус посмеет силой увести тебя из моего замка, пусть эта стрела навсегда лишит его дееспособности. Например, искалечит ему руку.

Встретившись со мной взглядом, полным искренней ярости, он безразлично пожал плечами, словно говорил о погоде:

— Всего лишь лишить руки, Элли. Я ведь не приказал его убивать.

— Это мой родной брат! — я встала прямо напротив него, скрестив руки на груди, моё лицо дышало суровым укором. — Если ты так сильно хочешь причинить ему боль, то с тем же успехом можешь направить это оружие прямо в моё сердце!

— Как бы я посмел причинить боль тебе, моя госпожа? — Каллум тихо, безумно рассмеялся, и в его вкрадчивом шёпоте зазвучала та самая пугающая, благоговейная нежность, от которой по спине бежали мурашки.

— Что ж, вынуждена разочаровать твоё извращённое воображение: я не ушла с братом. Так что твой безумный план с треском провалился, — я демонстративно сбросила с себя маску напускной строгости и со вздохом опустилась на софу прямо рядом с ним. — Раз уж Ваше Высочество Принц-регент поднялся к таким невероятным вершинам власти, но всё ещё добровольно готов опускаться до роли моего тайного любовника, зачем мне уходить?

Каллум резко вскинул голову. Он долго, почти ошарашенно вглядывался в моё лицо, словно пытался распознать подвох, а затем хрипло переспросил:

— Что ты сейчас сказала?

— Я сказала, что остаюсь здесь, с тобой! — я отчётливо, с нажимом выговаривала каждое слово. — И пусть в Остерхольде вовсю трубят об указе Императора Октавиана! Пусть через четыре дня к моей свадебной карете никто не придет, и праздничный пир семейства Август превратится в кровавое позорище — мне плевать! В конце концов, это ведь Принц-регент Каллум Рейн силой удерживал меня в своих покоях. Это Его Высочество просто не смог со мной расстаться...

— Дерзкая, — Каллум опасно сузил свои темные глаза, но в их глубине зажёгся лихорадочный огонь.

— А разве я не права? — от нахлынувших чувств мой голос дрогнул, а к горлу подступил горький, болезненный комок. Я резко отвернулась, пряча лицо, в носу подозрительно закололо. — Мой брат ушёл в гневе, родители отвернутся от меня за такой позор... У меня больше нет дома, Каллум. И если Ваше Высочество теперь не позаботится обо мне, в худшем случае мы просто умрём вместе через четыре дня.

Каллум молчал очень долго.

Обычно язвительный, острый на язык и безжалостный правитель Остерии сейчас выглядел непривычно притихшим, почти ручным. Его холодный, пронизывающий взор намертво пригвоздил меня к месту — в этой антрацитовой глубине бурлила и пенилась неведомая, пугающая тьма. Спустя мгновение этот хаос улегся, превращаясь в глубокий, бездонный и абсолютно неподвижный омут.

— Моя госпожа снова обманывает меня, — едва слышно, словно разговаривая с самим собой, прошептал он.

Каллум бросил мимолётный, полный яда взгляд на небрежно вышитое шёлковое саше, всё ещё висевшее у него на поясе, и криво, горько усмехнулся:

— В конце концов, даже этот подарок, расшитый твоими руками, был создан лишь ради того, чтобы подать весточку роду Валериусов. Ты использовала меня.

Я посмотрела на него с абсолютным, искренним неверием. В этот момент мне до безумия сильно захотелось вскрыть его красивую голову и посмотреть, какими уродливыми, искажёнными и извращёнными мыслями она забита!

Не говоря больше ни слова, я резко подалась вперёд и одним сильным рывком сорвала саше с его кахолонгового пояса.

Раздался лёгкий треск рвущихся шёлковых нитей, и слабая, издевательская улыбка застыла на губах Каллума. В ту же секунду его ладонь стальными тисками сомкнулась на моём запястье. Притянув меня вплотную к своему лицу, он выдохнул мне в самые губы — тихо, вкрадчиво, но с явным привкусом опасности:

— Верни его мне. Живо. Верни, пока я по-настоящему не разозлился, моя госпожа. Будь умницей.

— Раз ты с самого начала прекрасно знал о моих намерениях, зачем тогда вообще добровольно надел его на церемонию?! — в сердцах выкрикнула я, не на шутку разозлившись. — Ты ведь у нас такой невероятно умный и проницательный, Каллум! Почему же тебе ни разу не пришло в голову просто открыть это шёлковое саше и заглянуть внутрь?!

Вместо ответа я со всей силы швырнула злосчастный оберег обратно ему в грудь, после чего демонстративно отвернулась, усевшись на самый край постели спиной к нему, наотрез отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.

* * *

Каллум Рейн

Я подозрительно прищурился, глядя на её упрямо отвернувшуюся спину, и пальцами сжал это криво сшитое тёмное шёлковое саше. На ощупь ткань внутри скрывала что-то необычное, выделяющееся среди мягкой набивки.

Когда она вручила мне его вчера, государственные дела Остерхольда поглотили меня с головой. Я снимал этот оберег с пояса лишь в моменты предельной усталости, чтобы вдохнуть его тонкий аромат. Это было похоже на то, как смертельно раненый пьёт яд, чтобы утолить жажду — с какой-то мазохистской, болезненной ясностью и абсолютной готовностью заживо утонуть в этой пагубной зависимости. Из-за этого слепого упоения я даже не подумал усомниться в его содержимом.

Я помедлил секунду, а затем резким движением потянул за шёлковый шнурок, развязывая узел. Перевернув мешочек, я бесцеремонно вытряхнул сушёные травы и хлопок прямо на столик перед собой. Среди обычной мяты и гвоздики на деревянную поверхность с глухим стуком покатились два красных боба — «бобы тоски», размером с подушечку пальца. На их глянцевой багровой кожице были грубо, но поразительно старательно вырезаны руны. На одной — «Элли». На другой — «Трой».

В комнате мгновенно воцарилась оглушительная тишина. Я замер, чувствуя, как дыхание намертво перехватывает в груди. Опустив веки, я осторожно, словно боялся сломать, коснулся их подушечками пальцев. «Элли» и «Трой». Моё имя из рабского прошлого, имя ничтожного пса с Арены Зверей, которого все пинали ногами... Она вырезала его рядом со своим собственным. Мои пальцы раз за разом дрожащими движениями очерчивали эти неровные, неумелые линии, выжженные в моей душе.

Я тряхнул шёлковую ткань ещё раз. Из потайного шва выпал крошечный, аккуратно свёрнутый клочок бумаги. На нём её безупречным, изящным почерком были выведены две строчки: «Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой».

«Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой», — мысленно повторил я, чувствуя, как внутри разливается обжигающий, безумный жар. Я попытался сохранить привычную маску холодного безразличия, нацепил фальшивое спокойствие и тихо, с лёгкой усмешкой спросил:

— Люди обычно говорят об «одной жизни и одном мире». Почему моя госпожа пишет о «двух жизнях»?

Элара резко обернулась ко мне, в её глазах всё ещё горела упрямая, очаровательная обида:

— Потому что одной жизни слишком мало для твоих безумств!

В Остерхольде благородные дамы прятали «бобы тоски» в саше, чтобы выразить свою самую чистую любовь и искренность, символизируя бесконечную привязанность, способную пережить перерождения. Она провела половину ночи за этой вышивкой, колола свои нежные пальцы... а я, безумный и слепой, ничего не понял. Неудивительно, что она была так холодна со мной этим утром. Моя яркая, нежная Элли — даже когда она злилась и дулась в одиночестве, от неё невозможно было отвести взгляд. Она была моим личным, ослепительным божеством.

* * *

Элара Валериус

Я молча наблюдала за тем, как Каллум неотрывно смотрит на крошечный, измятый клочок бумаги в своей руке. И вдруг... он рассмеялся.

Сначала тихо, хрипло, но этот смех стремительно вырвался из его груди, становясь всё более безудержным, диким и громким, заполняя собой всю опочивальню. Его плечи мелко дрожали, а в уголках глаз выступили слёзы, окрасив их лихорадочной, пугающей краснотой. Это был пустой, безумный смех чудовища, которое вопреки всему неожиданно обрело своё единственное спасение на самом дне преисподней. Я никогда прежде не видела, чтобы Каллум смеялся так свободно, так отчаянно скинув все свои маски, и невольно растерянно нахмурилась, со смешанным чувством тревоги и болезненной нежности наблюдая за этим внезапным припадком.

Отбросив бумагу в сторону, он резко протянул ко мне свои длинные, прохладные руки и властно притянул меня к себе за плечи. Но я, всё ещё помня свою недавнюю обиду и его несправедливые обвинения, тут же упрямо дёрнулась, ускользая от его пальцев. Когда он попытался коснуться меня снова, я опять отшатнулась, проявляя редкое, совершенно нетипичное для себя упрямство. Я хотела, чтобы он понял: я здесь не ради его извращённых игр.

У моего Безумного Регента явно лопнуло терпение. Одним резким, собственническим движением он рывком рванул меня на себя, полностью заключая в свои удушающие, неистовые объятия, из которых невозможно было вырваться. Каллум сжал руки на моей талии так крепко, словно пытался физически удержать саму мою душу, не позволяя мне сделать даже вдох, и опустил подбородок на мою макушку, бережно и одновременно жадно потираясь лицом о мои мягкие волосы.

Он не произнёс ни слова. Я знала, что на его губах никогда в жизни не зазвучит жалкое, человеческое «прости» — монстры вроде него просто не умеют извиняться перед этим миром. Но эта отчаянная, до боли сильная хватка, это бешеное биение его сердца и безмолвное, обжигающее тепло были его единственным, самым искренним раскаянием. И я его приняла.

— Ты обречен, — глухо, уткнувшись лицом в его широкую грудь, пробормотала я, чувствуя, как злость окончательно капитулирует перед его скрытой уязвимостью. В моём голосе искренняя покорность судьбе сейчас странно смешалась с чистым, капризным кокетством. — Теперь я намертво привязана к тебе, мой маленький безумец.

В ответ Каллум сжал меня ещё сильнее, казалось, едва ли не до хруста в костях. Я физически ощущала, как внутри него бушует нестерпимое, пугающее желание буквально растворить меня в собственной крови, навечно вплавить в свои кости и навсегда спрятать от этого проклятого, жестокого мира в самых тёмных, недоступных глубинах своего израненного сердца.

Почувствовав это неистовое, почти удушающее напряжение, я слегка отстранилась. Уперевшись ладонями в его широкую грудь, я заставила его немного ослабить объятия и высоко подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Каллум замер, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз. Прямо на моих глазах на его бледных губах расцвела нежная, но абсолютно сумасшедшая улыбка, а в антрацитовой глубине глаз полыхнул лихорадочный, торжествующий огонь — он упивался моим признанием, смаковал мою добровольную покорность.

Медленно, не сводя с меня этого пугающего, одержимого взора, он вновь потянулся ко мне и наклонился ниже, обжигая моё лицо своим горячим дыханием. Его губы коснулись моего виска, а затем скользнули к самому уху. Слегка, до сладкой боли, Каллум прикусил мою чувствительную мочку и выдохнул прямо в кожу:

— Хорошо. Тогда отправляйся в ад вместе с этим безумцем.