Элара Валериус
Я смотрела на Каллума, словно ребёнок, пойманный за чем-то предосудительным. Я никак не ожидала, что он проснётся так быстро. Прежде чем тщательно заготовленные слова успели сорваться с моих дрожащих губ, Каллум тихо, сухо закашлялся и медленно вышел из давящей тьмы потайной комнаты.
— Ночью в покои пробрались мыши, — небрежно обронил он, и его хриплый голос заставил меня внутренне содрогнуться от подступивших воспоминаний о ночной бойне. — Я ещё не успел навести здесь порядок. Моей госпоже стоит быть внимательнее, когда ты будешь здесь ходить.
Я замёрла, поражённая тем, как именно прозвучали эти слова. Со вчерашней ночи, словно переступив некую невидимую, но священную черту, Каллум неуловимо изменился. Он всё ещё подчёркнуто и благоговейно назвал меня «моей госпожой», сохраняя это незыблемое, глубокое почтение к моему статусу, но в то же мгновение... впервые открыто перешёл на «ты».
«Моей госпоже... когда ты будешь ходить». Этот парадоксальный, пьянящий сплав преданности и абсолютной, обнажённой близости обжег сильнее любого признания. То ли он подсознательно почувствовал, как намертво связала нас вчерашняя ночь во тьме секретной камеры, пока он безмолвно истекал кровью, то ли его израненное сердце просто устало лгать самому себе. Но прежняя искусственная дистанция рухнула прахом. В его неизменном почтении больше не осталось наигранной рабской покорности; отныне под маской верного слуги скрывался мужчина, который выжил в аду и беззвучно заявил свои полные права на мою душу.
Одним ленивым, привычным нажатием пальца он привёл в действие скрытый механизм. Тяжёлое ложе беззвучно сдвинулось назад, заняв своё прежнее место, а массивная каменная стена сомкнулась за его спиной с безупречным, пугающим совершенством.
Бледный предрассветный свет, холодный и серебристый, словно сталь клинка, почти прозрачно очертил его безупречные, резкие черты. На губах Каллума застыла лёгкая, едва уловимая улыбка, но в его чёрных, леденящих глазах затаилась бездонная, непроницаемая стужа.
Я поспешно отвела взгляд, пытаясь скрыть бушевавшую внутри бурю, и через силу заставила себя заговорить: — Каллум, я...
— Ты ведь даже ещё не умылась, моя госпожа. К чему такая отчаянная спешка?
Он мягко прервал меня, пряча опасный блеск в глубине зрачков. Его взор скользнул по моим распущенным, струящимся по плечам волосам, после чего он выдвинул единственный уцелевший ящик комода и достал оттуда резной гребень. — Садись. Я сам уложу твои волосы.
Не оставляя мне выбора, он нежно, но непреклонно усадил меня в единственное уцелевшее кресло, заставив повернуться лицом к тусклому бронзовому зеркалу на туалетном столике.
Каллум взял расчёску и неторопливо, мучительно медленными и бережными движениями принялся перебирать прохладные пряди моих волос, собирая их в причёску. Его прикосновения были настолько естественными, что, не увидь я этой ночью своими собственными глазами то леденящее душу, кровавое испытание, я бы непременно поверила, что это самое обычное утро. Самое тихое, мирное утро в нашей жизни.
Каллум собрал мои волосы в простой свободный пучок. Из-за отсутствия опыта причёска получилась слегка растрёпанной и небрежной, что лишь добавило моему отражению в зеркале меланхоличного, болезненно прекрасного весеннего очарования.
— Каллум.
Я не стала разоблачать ту жестокую, багровую проверку, что разыгралась здесь под покровом ночи. Лишь крепче сжала пальцы в кулаки, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и ровнее: — Мне нужно вернуться домой.
Я пристально следила за каждым изменением в его лице через зеркальную гладь.
— Погода сегодня на редкость чудесная, — отозвался он с абсолютным, сводящим с ума хладнокровием, искусно игнорируя мою просьбу. — Вот разделим утренний мясной бульон, и я возьму тебя на прогулку по Остерхольду.
Мои ногти до крови вонзились в ладони. Я отчётливо видела, что Каллум намеренно уводит разговор в сторону. Он был слишком умён, слишком пугающе проницателен к человеческим сердцам — прояви я хоть каплю нерешительности, вины или страха, мне ни за что не удалось бы обмануть его зоркий взор. Я тихо вздохнула, развернулась к нему и, перехватив его прохладную руку, поднялась с кресла, чтобы высказать всё до конца: — Послушай меня, Каллум. Я должна немедленно вернуться в поместье Валериусов.
Его напускное равнодушие не исчезло, но взгляд мгновенно обострился. Каллум безмолвно смотрел на меня долгую, удушающую секунду, а затем тихо, зловеще рассмеялся, отчего у меня по спине пробежал мороз.
— Я так привык примерять на себя роль покорного, ничтожного слуги перед моей драгоценной Элли... и так редко позволяю себе гневаться в твоём присутствии. Должно быть, из-за этого моя Элли решила, что у её Регента на редкость кроткий нрав?
Он шагнул ближе, его высокая фигура полностью затмила предрассветный свет. Каллум властно приподнял мой подбородок своими холодными пальцами и выдохнул прямо мне в губы: — Этот строптивый рот определённо заслуживает сурового наказания.
Когда его бледное лицо оказалось совсем близко, мой внутренний инстинкт потребовал упереться ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но, вовремя вспомнив о его страшной, сочащейся кровью ране на левом плече, я в панике остановила себя. Вместо этого я неловко прижала указательный палец к его бледным губам. Его губы были пугающе прохладными, почти безжизненными на ощупь.
Сглотнув подступившие к горлу горькие слёзы, я заставила себя произнести слова, сотканные из яда и лжи: — Мне искренне понравилось играть с тобой в эту маленькую игру последние два дня, Ваше Высочество. Но учитывая нынешнее положение дел во дворце, я не могу быть столь эгоистичной, чтобы бросить всё и бездумно сбежать вместе с тобой.
— Играть?
Каллум медленно опустил взор, словно пробуя это горькое слово на вкус. В глубине его тёмных зрачков яростным, сокрушительным вихрем закружились чернильно-чёрные тучи, готовые уничтожить весь мир, но в следующее мгновение они безвозвратно канули в мёртвую, удушающую неподвижность.
Я знала, что обязана довести этот кошмар до конца. Каждый миг, проведённый мной подле Каллума, ложился неподъёмным бременем и смертельной опасностью как на дом Валериусов, так и на самого Каллума.
— С нашей самой первой встречи в Обители Желаний десять месяцев назад и до этого дня... мне больше нечего тебе дать. Ты обрёл абсолютное могущество, подчинив себе и слово, и клинок. Пришло время тебе вернуться к истокам и вновь стать тем, кем тебе предначертано — великим принцем. Займи свой трон.
Я сделала глубокий, судорожный вдох и выдавила из себя самую безупречную, сияющую улыбку, пока моя душа разрывалась на кровавые клочья: — Мне ведь тоже пора возвращаться под кров родного дома... чтобы вовсю готовиться к собственной свадьбе!
Каллум замолчал. Тишина, воцарившаяся между нами, была оглушительной.
Каллум Рейн
Я читал её мысли по широко распахнутым, испуганным глазам. Элли, моя хрупкая, глупая Элли, должно быть, гадала, не собираюсь ли я прямо сейчас запереть её в сундуке, спрятать в самом тёмном, глухом подземелье, куда никогда не проникнет солнечный свет. Мой пристальный, тяжёлый взгляд стал для неё невидимой клеткой, полностью лишая малейшей возможности сбежать.
И, видит бездна, я действительно думал об этом.
Семейство Августов... Ничтожные, алчные лицемеры, жаждущие дешёвой славы. Они наивно полагали, будто навязанный Императором Октавианом брак позволит им без труда поглотить остатки былой военной мощи дома Валериусов. Стоило Элли произнести лишь одно короткое «нет», и у меня нашлись бы тысячи изощрённых способов заставить Адриана Августа бесследно исчезнуть с лица земли, превратив эту помпезную свадьбу в поминки. Что до остальных членов её семьи — мне было плевать, я оставил бы их в живых лишь ради неё, ведь их судьбы никогда не входили в мои истинные планы...
Но она... она посмела сказать, что возвращается ради этого брака.
Ха. Она добровольно соглашалась вернуться и разделить ложе с Адрианом.
Моя мягкая, фальшивая улыбка сошла с лица, обнажая мертвенную бледность кожи. Шпилька из белоснежного кахолонга, которую я так и не успел ей подарить, сокрушительной силой вонзилась в мою собственную израненную ладонь. Острый резной конец распорол плоть, и тёплая, багровая кровь хлынула наружу, мгновенно пробуждая меня от этого нелепого, призрачного сна о мимолётном счастье.
Я тихо, глухо хмыкнул. В моих глазах, словно ядовитый туман, медленно разлилось зловещее, иссиня-чёрное безумие.
Я прекрасно помнил те дни, когда ещё носил безликую маску её преданного пса по имени Вейн Трой. Моя благородная госпожа тогда со слезами на глазах твердила мне, что в её сердце заключено слишком много дорогих ей людей. Она говорила, что каждая отнятая мной жизнь — это всё равно что безжалостный удар кинжалом в её собственную грудь. И если я убью их всех, её сердце попросту умрёт...
Что ж, видишь? Твой верный слуга Вейн Трой до сих пор безукоризненно помнит все твои наставления.
Поэтому я не стану проливать кровь Адриана Августа. Как бы я, твой преданный слуга, посмел нанести удар в самое твоё сердце?
Я ласково, но с явным оттенком подступающего сумасшествия улыбнулся. Удерживая её затылок, я медленно скользнул прохладной шпилькой в её растрёпанный пучок волос, бережно поправил угол и выдохнул ей прямо в лицо хриплым, срывающимся на безумие шёпотом:
— Как насчёт того... чтобы я преподнёс Элли собственную жизнь в качестве свадебного дара?
Она застыла, потрясённая до глубины души. Элли не смела даже шелохнуться, боясь коснуться скрытого в её волосах украшения, и не находила слов для ответа. На её бледном лице отразился неподдельный ужас.
— Каллум... — её тонкие брови болезненно сошлись на переносице.
— Разве мой дар тебе не по душе? — с тихой, пугающей нежностью переспросил я.
Вчерашняя глубокая рана на моей ладони полностью открылась, и с пальцев на пол крупными каплями срывалась свежая кровь. Игнорируя эту жгучую боль, я приподнял руку и краем своего чистого шёлкового рукава осторожно, почти благоговейно стёр багровые капли, случайно испачкавшие её волосы у самого виска.
— В конце концов... эта проклятая жизнь когда-то была подобрана и спасена моей госпожой. Тебе ей и распоряжаться.
— Ты не умрёшь. Тебе нельзя умирать, — её пушистые ресницы судорожно дрогнули, но в следующее мгновение она вскинула голову, и в её глазах вспыхнула непреклонная, яростная решимость. — Потому что ты — Каллум Рейн. Тот самый сильный, расчётливый и непобедимый Каллум, которого я знаю.
В её расширившихся зрачках читалось безмолвное, отчаянное напоминание.
Когда-то она подарила мне четыре желания. Я до последнего звука помнил каждое из них — они были выжжены в моей памяти глубже, чем любые шрамы на израненной коже.
Первое — принять меня как почётного гостя, даровав защиту и кров в меру её скромных девичьих сил. Второе — то нелепое, согревающее душу пожелание в Ночь Падающих Звёзд: «Пусть всё в твоей жизни складывается так, как ты пожелаешь, и пусть каждый год приносит тебе покой». Третье — её клятвенное обещание пока не связывать себя узами брака и навсегда остаться под защитой стен дома Валериусов.
И четвёртое... Четвёртое позволяло мне забрать из её родного поместья любую, самую дорогую ценность. И я забрал её саму.
Но сейчас, пристально всматриваясь в её застывшее, бледное лицо, я читал в расширившихся зрачках немое, отчаянное «прости». Моя прекрасная госпожа собиралась нарушить слово. Последние два желания были безжалостно растоптаны её собственным решением.
Её странные, пророческие страхи перед будущим вновь изменили ход самой судьбы, увлекая нас в непредсказуемом направлении. Моё великое восхождение на трон Империи Остерии ещё не было завершено. Если бы наша тайная связь с генералом Дамианом и домом Валериусов сейчас выплыла наружу, это обернулось бы сокрушительной катастрофой для обоих благородных семейств.
Она наивно полагала, что спасает меня. Думала, что ей нужно лишь успокоить разгневанного отца, усмирить яростный пыл брата Юлиана, залечь на дно и мягко подтолкнуть меня обратно — на тот кровавый, предначертанный путь, по которому мне суждено пройти. Чтобы я остался один — свободный от привязанностей, неостановимый, держащий весь этот проклятый мир у своих ног.
Утреннее солнце медленно выползало из-за черепичных крыш Остерхольда, безжалостно рассеивая спасительный полумрак в комнате. Глаза Элары блеснули холодным, решительным светом. Она отступила на шаг и вдруг склонилась предо мной в изящном, безупречном реверансе — глубоком жесте полнейшего почтения, каким провожают высокопоставленных чужаков.
Когда она вновь выпрямилась, в её взгляде не осталось прежней бури. Лишь мёртвое, безжизненное спокойствие.
— Прощай, Вейн Трой, — тихо сорвалось с её губ.
Её прощальная улыбка была невыносимо, раняще прекрасна. Она развернулась и уверенно направилась к выходу. Но стоило её тонким пальцам коснуться массивной дверной ручки, как из моей груди сам собой вырвался сухой, раздирающий кашель. Глухой, натужный звук, словно я пытался выплюнуть вместе с воздухом собственные искалеченные внутренности.
Элара не обернулась. Я видел нечеловеческое напряжение в её спине, но она не позволила себе даже дрогнуть. За порогом, в светлом коридоре, я чутко уловил едва слышные, суетливые шаги её преданной служанки Марты. О, я почти физически осязал, как они обе спешат — Марта наверняка заранее подготовила всё для этого поспешного бегства, боясь, что я не отпущу её госпожу. Напрягая последние силы, Элли сделала шаг за порог и устало, надрывно выдохнула в темноту коридора:
— Уходим.
Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, окончательно разделив эту комнату на ослепительный предрассветный свет и непроглядную тень.
Когда яростный приступ кашля наконец утих, я медленно выпрямился. Мои бледные, искусанные губы окрасились свежей багровой кровью. Я коротко, разочарованно цыкнул, глядя на пустую дверь, за которой только что исчезла её тень.
Моя маленькая игра в беззащитную, раненую жертву больше не работала. Моё притворное бессилие и жалобный вид больше не имели над ней прежней власти. А ведь раньше... Раньше моя благородная госпожа непременно прибежала бы обратно, заламывая руки от тревоги. Она бы всматривалась в моё лицо со смесью искренней боли и страха, преданно шепча: «Как же ты довёл себя до такого состояния?»
Я болезненно дёрнул уголком рта. В горле снова вскипел густой металлический привкус. Я равнодушно сглотнул вскипевшую кровь и небрежно смахнул тыльной стороной ладони багровую струйку, мазнувшую по губам. Какой толк разыгрывать слабость, когда свидетелей не осталось? Кто теперь станет проливать слёзы над моей мнимой уязвимостью?
Словно напитавшись этой свежей кровью, мертвенная бледность моего лица ненадолго отступила, уступая место хищному, пугающему румянцу. Губы расцвели ярким, зловещим кармином, делая мой облик почти неестественно, дьявольски красивым.
Моя маленькая птица... Моя послушная Элли всё-таки вырвалась из клетки и улетела прочь, стремясь вернуться в свой тихий, безопасный лес. Что ж, пусть летит. Назад дороги нет.
Я ведь предупреждал её: если в один прекрасный день моя птица устанет от ветви, на которой сидит, я просто сожгу этот лес и заберу себе сам кусок неба, чтобы навсегда оставить её в плену. Какую бы сладкую ложь она теперь ни шептала, какие бы жалобные мольбы ни расточала — я закую её в золотые цепи и никогда больше не выпущу на волю.
Я сухо, леденяще рассмеялся, и этот смех зловещим эхом отразился от пустых стен. Мне не будет жаль её. Ни капли. В конце концов, разве я с самого рождения не был порочным, гнилым семенем?
Элара Валериус
Всю дорогу обратно Марта испуганно косилась на меня. В её глазах застыла отчаянная тревога; она то и дело открывала рот, силясь что-то сказать, но в последний момент робко осекалась. Раннее осеннее солнце стояло высоко, заливая мир ярким, иссушающим зноем, но я не чувствовала ни тепла, ни света. Моя душа словно осталась там, в запертой, пропахшей кровью комнате Каллума Рейна.
Я совершенно не помнила, как вышла из постоялого двора. Ноги двигались сами, словно чужие. Но стоило нам миновать потайную заднюю дверь, как из густой тени деревьев почти мгновенно выросла высокая фигура. Мужчина бросился ко мне, ломая ветви.
— Элли!
Юлиан Валериус
Рассветное солнце медленно поднималось над Остерхольдом, но я не чувствовал его тепла. Весь покрытый холодной утренней росой, я неподвижно стоял в тени деревьев у потайной двери постоялого двора. Мои глаза горели, воспалённые от дикого, изнуряющего напряжения. Кажется, за всю ночь я разучился моргать, не смыкая глаз ни на секунду.
В моём сердце бушевал пожар из удушающего страха и безумного облегчения, когда я наконец увидел знакомый силуэт. Всю эту проклятую ночь я провёл здесь, на ветру, словно каменное изваяние. Я ведь видел тех наёмных убийц. Своими глазами из укрытия наблюдал, как они беззвучно проскальзывали во тьму и возвращались обратно, чтобы устроить Каллуму ту багровую, смертоносную проверку. Но согласно нашему уговору, я не имел права даже шелохнуться. Любое моё движение, малейшее вмешательство выдало бы присутствие дома Валериусов и обрекло бы всю нашу семью на плаху.
Я не представлял, как вынес эту бесконечную половину ночи. Моё сердце разрывалось от горького, удушающего раскаяния. Я бесчисленное количество раз проклял собственную мягкотелость за то, что пошёл на поводу у её отчаянных мольб, отпустил из поместья и дал эти жалкие два дня на прощание. Я до безумия боялся не только за жизнь сестры. Меня до дрожи ужасала мысль, что в порыве своей слепой, безумной любви моя глупая Элли совершит непоправимое — останется с Седьмым Принцем, навлекая невиданную катастрофу на весь наш древний род.
Но она вернулась. Вышла из ворот, захлёбываясь беззвучными слезами.
Я шагнул навстречу, ломая ветви, и мой голос сорвался на хрип:
— Элли!
— Брат... — едва вымолвила она.
Этого короткого слова хватило, чтобы хрупкая плотина внутри её измученной души рухнула прахом. Слёзы, которые она так отчаянно, до боли сдерживала всю дорогу, хлынули из глаз нескончаемым потоком. Сестра ускорила шаг, почти побежала и со всего маха порывисто бросилась в мои объятия. Так утопающий, чьи лёгкие уже заливает ледяная вода, мёртвой хваткой цепляется за единственный спасительный обломок корабля.
— Брат, мне... мне так плохо, — прошептала она, дрожа всем телом.
Я инстинктивно поднял руку, намереваясь бережно погладить её по голове, как делал в детстве, защищая от любых кошмаров. Но мои пальцы внезапно наткнулись на что-то холодное и острое. В её растрёпанных волосах была скрыта шпилька из белого кахолонга, густо испачканная чужой, ещё свежей кровью.
Мне не нужно было ничего объяснять. Я слишком хорошо знал, чья это кровь.
В груди болезненно укололо, а к горлу подступила глухая ярость вперемешку с горькой жалостью. Этот монстр всё-таки оставил на ней свой след. Я резко отвёл взгляд, скрывая промелькнувшую в глазах жгучую боль, и заставил свой голос звучать максимально тихо, ровно и успокаивающе:
— Наша Элли обязательно встретит на своём пути много прекрасных людей. Твоя жизнь будет полна радости и светлых дней. Ты будешь счастлива... и благословенна до самой старости.
— Счастлива? — она вымученно улыбнулась сквозь пелену слёз, и от этой улыбки моё сердце едва не разорвалось на части.
В её пустом взгляде читалось страшное оцепенение.
Я осторожно увлёк её за собой. К счастью, я заранее подготовил неприметный, наглухо закрытый экипаж, чтобы незаметно и без лишних глаз привезти сестру обратно в родовое гнездо. Всю дорогу я молча наблюдал за ней. Её лицо выглядело совершенно мертвенным, серым от пережитого ужаса. Когда мы наконец вошли под кровлю родного дома, её вид мог испугать любого. Наш грозный, непоколебимый отец, всегда строгий и непреклонный, при виде дочери не проронил ни единого слова упрёка.
Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул. В его глазах отразилась та же вековая усталость, что давила на мои плечи. Отец мягко коснулся её поникшего плеча:
— Слава богам, ты вернулась. Моя хорошая дочь... ступай к себе. Тебе нужно как следует отдохнуть.
Я проводил её взглядом до самых покоев. Ни одна живая душа вне этих стен не знала, под каким чудовищным, удушающим давлением находилась семья Валериусов в эти бесконечные сорок восемь часов. Мы шли по лезвию бритвы. Одно неверное движение, один слух — и Алая Канцелярия стёрла бы нас в порошок, не оставив от нашего рода даже памяти.
Элара Валериус
Я вернулась в свои покои, заперла дверь и без сил опустилась на край постели. Разум был пуст. Перед глазами стоял бледный образ Каллума. Вспомнив о вещи, которую он с такой пугающей нежностью вонзил в мою причёску, я медленно поднялась и подошла к бронзовому зеркалу.
Осторожно, стараясь не дышать, я вытащила украшение и поднесла к свету. Это была шпилька из белоснежного, безупречно отполированного кахолонга с изящной гравировкой в виде клубящихся облаков.
Нет, назвать её просто кахолонговой шпилькой было бы преступлением. Сама основа камня действительно сияла первозданной белизной, но, что самое поразительное, поверх резных облачных узоров зловещей, неописуемо прекрасной багровой дымкой разливался густой кровавый оттенок. Это выглядело изысканно, но не блекло; ослепительно, но ни капли не пошло.
Подобный редчайший окрас камня невозможно было купить ни за какие сокровища мира, не говоря уже о том, что каждая линия, каждый изгиб резьбы были выполнены с непревзойдённым, почти божественным мастерством. Каллум вырезал её сам. Своими руками.
Я судорожно закрыла глаза. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, болезненной силой. Я крепко прижала окровавленную шпильку к груди, прямо напротив бьющегося сердца, и медленно, беззвучно плача, свернулась калачиком на холодной постели.
В ту же ночь моё тело охватил сокрушительный, испепеляющий жар. С тех пор как прошлой осенью я вернулась из небытия, изменив предначертанное течение времени, я изо всех сил старалась беречь своё здоровье и почти не поддавалась недугам. Но эта лихорадка ворвалась внезапно, словно жестокая кара за попытку обмануть сам рок. Жар то отступал, то накатывал с новой силой, заставляя даже опытнейших придворных лекарей в полной растерянности разводить руками. Но я сама слишком хорошо знала: корень этой болезни таился не в плоти, а в моём измученном, разбитом сердце.
Я была слишком, невыносимо истощена.
За весь этот год, прошедший с момента моего перерождения, я сделала всё возможное и невозможное, чтобы предотвратить одну катастрофу, но стоило мне отвести удар, как на её месте тут же вырастали вторая и третья... Бесконечная паутина заговоров, непрекращающийся страх за близких, повсюду подстерегающие опасности — всё это до последней капли выпило мои душевные и физические силы. Порой в полузабытьи меня посещала малодушная мысль: «Пусть всё закончится. Пусть бездна наконец заберёт меня». Но вспоминая отца, брата и всю семью Валериусов, ради спасения которых я прошла через ад, вспоминая того, кто когда-то безумно и нежно улыбался, называя меня своей «драгоценностью», я не находила в себе права сдаться.
Единственным утешением в этом багровом кошмаре было то, что из-за моей тяжёлой болезни навязанный брак с Адрианом Августом пришлось временно отложить.
Глубокой ночью служанка, уставшая караулить и подносить мне целебные отвары, крепко уснула, уронив голову на стол. Моё сознание безумно металось между ледяной бездной и бушующим пламенем, отчаянно пытаясь отыскать хоть крупицу трезвости в раскалённых тисках бреда. Всё тело казалось тяжёлым, словно налитым расплавленным железом.
С трудом приоткрыв воспалённые веки, сквозь полупрозрачную дымку занавесей я смутно различила чью-то фигуру. У самого края моей постели кто-то сидел.
Этот силуэт... я узнала бы его из тысячи, даже если бы ослепла. Каллум.
Он не произносил ни слова, лишь безмолвно, неподвижно созерцал меня сквозь полумрак, подобно ледяному изваянию, сотканному из самой ночной тьмы. В его взгляде, казалось, застыла вся скорбь и безумие этого мира. Я была уверена, что это лишь жестокая галлюцинация, порождённая лихорадкой. Отчего-то мне нестерпимо захотелось разрыдаться, протянуть к нему руки и позвать по имени, но пересохшее, воспалённое горло не издало ни звука. Силы окончательно покинули меня, и я снова провалилась в беспамятство.
Когда на рассвете я пришла в себя, место за занавесками было пусто. Осталось лишь щемящее, леденящее чувство абсолютного одиночества.
К тому времени, как моё состояние наконец стабилизировалось, в Остерхольде уже праздновали Ночь Осенней Луны. Беатрис Гире пришла навестить меня в поместье Валериусов, принеся с собой лучик живого тепла и света, в котором я так нуждалась — ведь мои вкусовые рецепторы были совершенно сожжены горькими травяными отварами.
Из уст Беатрис я со временем, по кусочкам, узнала о множестве событий, произошедших за те полмесяца, что я провела в беспамятстве.
Например, её бабушка, старая леди Гире, из-за затянувшейся тяжёлой болезни поспешила выбрать для внучки мужа среди отпрысков именитых, но обедневших аристократических семей; дары для помолвки были доставлены в их дом всего несколько дней назад. Беатрис лишь с презрением насмехалась над этим союзом, но изменить ничего не могла. В роду Гире не осталось наследников мужского пола, и эти спесивые сынки благородных домов с громкими, но пустыми титулами преследовали лишь одну цель — прибрать к рукам имущество семьи, оставшейся без мужской защиты.
Ещё одна новость заставила моё сердце пропустить удар: Каллум Рейн успешно прошёл проверку Императора Октавиана и вернулся во Дворец Солнечного Трона, полностью восстановив свой статус законного принца. Однако Кронпринц прилагал все усилия, чтобы оттеснить и изолировать новоявленного соперника, из-за чего Седьмому принцу приходилось вести себя крайне незаметно и держаться в тени...
— Кстати, в следующем месяце устраивают большую осеннюю охоту, — Беатрис ловко очищала для меня спелую грушу, бросая короткие, проницательные взгляды. — В список приглашённых внесены абсолютно все высшие военные и гражданские чины, а также наследники знатных родов. Элли, не хочешь поехать и взглянуть? Седьмой принц тоже там будет.
Я удивлённо вскинула глаза, не успев скрыть вспыхнувшего волнения.
Беатрис отрезала сочный кусочек и без церемоний отправила его мне в рот, лукаво улыбаясь:
— С самого момента, как я переступила порог твоих покоев, ты то и дело, намеренно или нет, пытаешься выведать хоть какие-то вести о Седьмом принце. Даже не думай, что я этого не заметила.