Элара Валериус

Меньше всего на свете меня заботил пресловутый «статус». В мире, где рушатся троны, титулы — лишь пыль под ногами. Но раз уж Каллум сам завёл об этом речь, во мне проснулось непреодолимое, опасное любопытство. Я бросила короткий взгляд на пустынную, залитую лунным светом галерею и тихо, едва слышно спросила: — И какой же статус Ваше Высочество намерено мне даровать?

Каллум, чьё лицо было наполовину скрыто зловещей чёрной маской, на мгновение задумался. В его позе сквозило пугающее, порочное легкомыслие.

— Ваша красота расцветает с каждым годом всё ярче, моя госпожа. Пожалуй, её стоило бы скрыть уродливым шрамом, чтобы уберечь от чужих жадных глаз, — протянул он, и в прорезях маски блеснул безумный огонёк. — Ваше имя не должно привлекать внимания ищеек Короны. Так что мне придётся обременить мою госпожу — заставить вас стать моей служанкой, дабы вы всегда находились подле меня.

Он с пугающей лёгкостью начертал для меня новую судьбу. Уголки его глаз за маской лукаво приподнялись, являя миру каплю того самого непредсказуемого безумия, от которого трепетала в моей прошлой жизни вся Остерия.

— Прежде раб номер тринадцать преданно служил молодой госпоже, а теперь моя госпожа Элли станет личной служанкой этого раба. Разве это не прекрасно?

Он произнёс моё детское имя — «Элли» — невероятно тихо, почти невесомо, смакуя каждый звук с какой-то извращённой, дразнящей нежностью. Я никогда прежде не слышала, чтобы он называл меня моим домашним именем. Я заворожённо смотрела на него, не в силах отвести глаз, пока мои щёки не вспыхнули пунцовым румянцем.

— В народе это называют «спрятать красавицу в золотом тереме», — выдохнула я, и мои глаза невольно округлились от снисходительной, беспомощной улыбки.

Я прекрасно понимала, что Каллум никогда не раскроет мне свой грандиозный план целиком. В этой жизни он оставался точно таким же, как и в прошлой: чем смертоноснее и опаснее становилась обстановка вокруг, тем более вальяжным, невозмутимым и леденяще-спокойным он казался. Эта его пугающая мягкость была предвестником кровавой бури.

Опустив подбородок на резные деревянные перила, я задумалась на мгновение, но всё же решилась озвучить то, что камнем лежало на сердце: — Каллум, касательно этого императорского указа о браке... Я и Адриан Авгу….

Договорить мне не удалось. Прежде чем с моих губ сорвался последний слог, бледный палец Каллума бесцеремонно и властно прижался к моим губам сквозь тонкую ткань светло-алой вуали. Я удивлённо вскинула голову. Каллум медленно, с пугающим упоением очертил контур моих губ сквозь шёлк, заставляя меня содрогнуться от этого интимного жеста. Подавшись вперёд, он склонился к самому моему уху, обдавая дыханием, от которого по коже пробежали мурашки:

— Если послушная служанка станет произносить имена других мужчин, хозяину придётся наказать её... собственными устами.

На таком близком расстоянии его тёмные, полные одержимости глаза не отражали ничего, кроме моего силуэта. В этой бездне была только я.

Мои ресницы исступлённо задрожали. В этот миг, словно ставя на кон саму свою жизнь и отдаваясь во власть этого безумия, я приоткрыла рот и осторожно, едва ощутимо прикусила кончик его пальца через вуаль: — Тогда накажи меня.

Взор Каллума мгновенно опустился к моим губам, удерживающим его палец. Уголки его губ едва заметно поползли вверх. Одержимость в его глазах вспыхнула с новой, пугающей силой.

Однако, упиваясь своей мимолётной победой, он не стал действовать первым. Принц лишь медленно, со скрытой грацией разомкнул объятия, раскрывая одну руку, и произнёс низким, хриплым от сдерживаемой страсти голосом: — Шагните ближе, моя госпожа. И примите своё наказание.

На мгновение я заколебалась. Сердце в груди билось как безумное, готовое вот-вот разорваться. Но я сделала один роковой шаг вперёд, а затем — ещё один, окончательно переступая черту, за которой пути назад не было. Я робко прижалась щекой к его холодной груди, но в ту же секунду его сильная ладонь по-хозяйски перехватила меня за талию, намертво прижимая к своему телу. Другой рукой он нежно, но властно приподнял мой подбородок, заставляя смотреть на него.

Когда его тёмная, всепоглощающая тень окончательно накрыла меня, я покорно закрыла глаза. В этот миг во мне горело абсолютное, кристально чистое понимание: в этой вселенной, за все грядущие перерождения, я никогда больше не встречу того, кто смог бы заставить меня погрузиться в такое сладостное, фатальное и неизлечимое безумие, как Каллум Рейн.

* * *

Юлиан Валериус

Парадный вход нашей резиденции Валериусов был ярко освещён. Мы с отцом даже не успели переодеться в официальные военные мундиры и поспешно вышли на крыльцо, едва услышав тревожный гул. Перед воротами уже выстроились два отряда столичной гвардии. Их руки зловеще лежали на эфесах наполовину обнажённых мечей, а во всём их облике сквозила неприкрытая, леденящая угроза. Эти люди пришли сюда явно не с добрыми намерениями.

Впереди карателей замерли два боевых жеребца — огненно-рыжий и вороной. На рыжем коне восседал молодой евнух в охристом одеянии с роскошным кахолонговым поясом — это был главный дворцовый евнух Северус. На вороном жеребце сидел мужчина в тёмно-красном чиновничьем облачении с суровым и хищно-красивым лицом — Маркус Август, заместитель министра по налогам и сборам и старший брат Адриана.

У меня внутри всё похолодело.

В Остерии высшая военная и политическая власть сейчас расколота между тремя мощными фракциями, и сегодня сразу две из них явились к нашему порогу. Единственным человеком во всей империи, который мог одновременно подчинить себе и дворцовых кастратов, и Министерство доходов, был сам Император Октавиан.

И это предвещало лишь одно: игра пошла по самому жестокому, смертоносному сценарию.

Действительно, евнух Северус издевательски-медленно продемонстрировал свою золотую верительную бирку и, не слезая с коня, громогласно провозгласил на весь двор: — По высочайшему указу Его Величества! Наследник престола, пребывавший в изгнании, мог быть вероломно захвачен или подло использован зловещими бунтовщиками. Молодому генералу Юлиану Валериусу предписывается немедленно возглавить войска, дабы содействовать нам в установлении истинной личности Седьмого принца и искоренении изменников и бунтарей!

В моей голове в ту же секунду пронеслась тысяча лихорадочных, безумных мыслей, но внешне я остался холоден как лёд. Я лишь слегка склонил голову в почтительном поклоне: — Ваш покорный слуга принимает волю престола! Позвольте мне переодеться в доспехи и взять боевое снаряжение, прежде чем я поведу отряд вперёд.

— Его Величество особо подчеркнул, что дело государственной важности не терпит ни мгновения отлагательств. К чему эти излишние церемонии? — Северус приторно ухмыльнулся и сделал приглашающий жест рукой. — Молодой генерал, прошу вас. Не заставляйте Императора ждать.

Удар императорского дворца оказался слишком стремительным. Они ударили на опережение, действуя так быстро, чтобы никто из нас не успел опомниться, среагировать или предпринять обходной манёвр.

Внешне абсолютно спокойный, я принял из рук личного слуги кавалерийскую плеть и верный фамильный меч. Перед тем как вскочить в седло, я как бы невзначай трижды постучал указательным пальцем по рукояти плети.

Моя сестра-двойняшка Валерия, стоявшая чуть позади в полумраке коридора, мгновенно перехватила этот короткий жест. Она незаметно отступила на шаг назад и бесшумно растворилась в густых ночных тенях резиденции. Мы с ней вместе выросли в суровых военных лагерях, делили все тяготы походов, и она без слов поняла мой скрытый сигнал.

Не прошло и времени, за которое успевает остыть половина чашки чая, как из задних ворот резиденции Валериусов незаметно вылетел одинокий всадник. Срезая углы и пуская коня во весь опор по тёмным, глухим переулкам, всадник мчался наперерез року — туда, где укрывались Элара и Каллум, к придорожному постоялому двору.

* * *

Элара Валериус

После ужина суматоха на постоялом дворе наконец улеглась, оставив лишь редкие огоньки фонарей, сиротливо рассеивавшие бесконечную ночную тьму.

Я толкнула тяжёлую дверь и вошла в комнату. Мои влажные, распущенные волосы тяжёлым шёлком рассыпались по плечам, а на теле по-прежнему оставались нежно-голубой жакет и юбка, в которых я ходила днём. Кожа на плечах и кончики пальцев до сих пор сохраняли нежно-розовый оттенок после долгого томления в горячей воде.

Каллум стоял у самого окна, сосредоточенно полируя кусочком плотного сукна изящную вещицу из белого кахолонга. Услышав скрип дверных петель, он повернул голову, и его пронзительный, глубокий взгляд замер на мне, изучая каждую деталь моего облика с пугающей, собственнической нежностью.

— Я не взяла с собой сменную одежду для сна, — нарушила я молчание, плотно притворяя за собой дверь.

Казалось, Каллум только и ждал этих слов. Налюбовавшись моим растрёпанным после купания видом, он неторопливо убрал кахолонговую фигурку и сукно в потайной ящик стола, поднялся и подошёл к высокому лакированному шкафу, украшенному искусной резьбой. Когда его створки распахнулись, я невольно ахнула от изумления.

Весь шкаф был аккуратно заполнен женскими нарядами: там красовалось больше десятка роскошных платьев, тончайших накидок и шёлкового белья — всё, что только могло пригодиться благородной леди.

— Подойдите, моя госпожа, — спокойно позвал Каллум, обернувшись ко мне.

Я нерешительно приблизилась. Принц достал платье тёплого абрикосово-розового оттенка, приложил его к моему силуэту, оценивая размер, но затем покачал головой и вернул на место, выудив другой наряд — цвета нежного цветка лотоса. Я стояла смирно, позволяя ему методично перебирать и сравнивать ткани, пока в моей груди разливалось горькое, щемящее чувство.

Он продумал всё до мельчайших деталей, соткав для меня идеальный план побега... Но в этих расчётах он совершенно забыл позаботиться о собственной безопасности. Всё в точности как в моей прошлой жизни: ради меня этот безумец был готов шагнуть в самое пекло.

Наконец Каллум остановил свой выбор на тончайшем шёлковом нательном платье и струящейся верхней юбке цвета зимней луны, аккуратно перекинув их через мою руку. Заметив, что я замерла словно изваяние, он слегка приподнял брови: — Не беспокойтесь, моя госпожа. Эти одежды пошиты по вашим точным меркам, они должны прийтись вам впору.

Его вкрадчивый голос мгновенно вернул меня к реальности. Я крепко прижала к груди ворох шёлка, обвела взглядом комнату и, помедлив, тихо спросила: — А где... где буду спать я?

Каллум проследил за моим растерянным взглядом и негромко, хрипло рассмеялся: — Ложе здесь довольно просторное. Я полагал, ваша милость и сама это прекрасно видит.

— Разумеется, я вижу.

Я уже давно оставила тщетные попытки спорить с ним о том, что двум людям полагается иметь две разные постели. В конце концов, разве не я сама согласилась сегодня примерить на себя роль его «послушной служанки»?

Вдруг за окном раздался резкий, тревожный взмах крыльев. Какая-то ночная птица сделала крутой вольт в воздухе, опустилась на конёк противоположной крыши и, накренив голову, замерла, словно прислушиваясь к далёкому, едва различимому гулу копыт.

Взгляд Каллума мгновенно остыл, наливаясь леденящей чернотой. Он протянул руку, ласково коснулся моих влажных, прохладных волос и тихо, но непреклонно произнёс: — Переодевайтесь и ложитесь в постель. Ведите себя послушно и ни в коем случае не выходите наружу.

Я посмотрела в его глаза, напоминавшие застывший тёмный лёд, и безропотно кивнула. Каллум стремительно вышел, притворив за собой дверь. Свет коридорного фонаря на мгновение выхватил его силуэт — суровый, хищный и безжалостный, словно тень самого бога смерти. Как только шаги принца затихли в глубине коридора, на постоялый двор опустилась зловещая, удушающая тишина.

Немного подумав, я подошла к двери и осторожно задвинула тяжёлый деревянный засов.

Едва я успела сменить промокшую одежду на сухое белоснежное платье, как на бумажной ширме двери снова выросла смутная тень. Раздался тихий, едва слышный стук.

— Вторая младшая госпожа, — донёсся шёпот.

Я мгновенно узнала этот голос и бросилась к порогу: — Клеон?

— Это я, — гвардеец Клеон говорил предельно тихо, с величайшей осторожностью. — Меня прислала старшая госпожа Валерия. Я должен немедленно вернуть вас в резиденцию Валериусов.

Я приоткрыла дверь на крошечную щёлку, чтобы убедиться, что за его спиной нет погони, и лишь затем полностью сняла засов, впуская гвардейца внутрь комнаты.

— Что произошло в городе? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

— Только что главный дворцовый евнух Северус и заместитель министра по налогам и сборам Маркус Август, действуя по прямому императорскому указу, привели к нашим воротам отряды столичной гвардии. Они приказали молодому генералу Юлиану немедленно возглавить войска, чтобы подтвердить личность Седьмого принца и покарать изменников, — лаконично доложил Клеон. — Что было дальше, мне неведомо. Стараясь действовать втайне, госпожа Валерия сказала, что резиденция Валериусов сейчас окружена шпионами и находится в смертельной опасности. Сама она не могла покинуть поместье, а потому велела мне во что бы то ни стало спасти вас и доставить домой.

При этих словах моё сердце окончательно ухнуло в бездну. Я не ожидала, что этот сокрушительный удар со стороны Императора Октавиана последует так молниеносно.

Какие ещё «изменники» могли окружать Каллума? Это был лишь предлог. Дворец жаждал вырвать Безумному Регенту клыки и когти ещё до того, как он успеет заявить свои законные права на престол Остерии и укрепить свои позиции. Более того, заставив именно наш род Валериусов вести карательные отряды, Император устроил жестокую проверку нашей верности, намереваясь одним выстрелом убить двух зайцев.

Мои лихорадочные мысли прервал нарастающий шум, доносившийся с переднего двора. В этот глухой предрассветный час непривычный гул голосов и лязг оружия звучали особенно зловеще.

Я заставила себя взять волю в кулак и повернулась к гвардейцу: — На улице есть чужаки?

— Когда я пробирался сюда, у заднего крыла никого не было, — ответил Клеон. — Прошу вас, младшая госпожа, следуйте за мной.

Помедлив секунду, я схватила со стола светло-алую вуаль, судорожно сжала её пальцами и поспешно закрепила на лице, полностью скрывая свои черты.

Когда мы добрались до излома крытой галереи, я резко остановилась. Всего час назад я стояла на этом самом месте плечом к плечу с Каллумом, любуясь ночным садом. Но теперь моему взору открылась леденящая душу картина: парадный двор был до отказа забит императорскими гвардейцами, чьи обнажённые мечи зловеще поблёскивали в багровом пламени факелов.

В самом центре двора, на коленях, заставили стоять двух связанных людей.

Мои глаза испуганно расширились, когда я узнала в одном из избитых, истекающих кровью мужчин личного слугу Каллума, который ещё днём передавал мне весточку от принца. Это был Бран — тот самый весёлый юноша, который всегда так открыто улыбался.

— В годы изгнания Вашего Высочества бог знает сколько презренных бунтовщиков и грязных изменников вилось вокруг вас, пытаясь использовать или причинить вред королевской крови. Глядите, сегодня мы поймали двоих главарей этого восстания! — молодой чиновник в одеждах евнуха с силой прижал голову Брана к сырой земле и с притворной почтительностью обратился к замершему неподалёку Каллуму: — Интересно, как Ваше Высочество желает поступить с этими предателями? Обезглавить на месте или подвергнуть четвертованию?

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я прекрасно понимала, в какую дьявольскую ловушку загнали Каллума. Он ни в коем случае не мог признать Брана своим человеком. Стоило ему проявить хоть каплю жалости или признания, как Дворец тут же обличил бы его в тайном создании мятежной фракции и государственной измене.

Сам Каллум стоял чуть поодаль, скрытый густыми ночными тенями. Его лица было не разглядеть, но я буквально кожей чувствовала, что в эту секунду на его губах играет привычная, безумная и леденящая душу ухмылка.

В следующее мгновение в воздухе коротко и ослепительно полыхнула сталь.

Всё произошло слишком стремительно — я даже не успела до конца осознать случившееся. Острое лезвие вонзилось прямо в грудь Брана, и когда Каллум с абсолютным, гробовым спокойствием разжал пальцы, его шёлковый тёмный рукав уже окрасился огромными багровыми пятнами чужой тёплой крови.

Тела Брана и второго пленника одно за другим безжизненно повалились на землю. Во дворе воцарилось мёртвое, грозовое молчание. Каллум Рейн лично оборвал жизнь своего преданного слуги, безжалостно похоронив тайну под слоем свежей крови.

Притворная, слащавая улыбка на лице евнуха Северуса мгновенно застыла. Все присутствующие во дворе гвардейцы оцепенели от сковывающего ужаса, не смея даже вздохнуть.

Каллум медленно, с вызывающим изяществом разжал окровавленные пальцы. Клинок с резким, чистым металлическим звоном упал на каменные плиты, оставив на них багровые брызги. В его осанке не было ни капли раскаяния или страха перед дворцовыми ищейками — лишь леденящая, абсолютная пустота. В этот миг в нём ожил безумный, жестокий тиран, для которого чужие жизни — не более чем пыль.

— Раз уж эти мятежники целились в этого принца, то и покарать их следовало мне, — произнёс Каллум. Его голос звучал пугающе ровно, без единого всплеска эмоций, словно он говорил о скучном дворцовом церемониале, а не о жестоком убийстве собственного слуги.

Он обвёл неторопливым, леденящим взглядом застывших мужчин и вкрадчиво, с едва уловимой издевкой добавил: — Господа проявили величайшее рвение, защищая мою жизнь. Желаете ли вы с почтением вернуться во дворец, дабы просить у Его Величества наград за верность... или же вы намерены допросить этого принца прямо сегодня ночью, здесь, в дорожной грязи?

Северус опустил взгляд на два безжизненных, истекающих кровью тела у своих ног. Его холёное лицо побледнело, став серым как пепел, а по спине, очевидно, пробежал смертный хлад. Спесь и высокомерие главного евнуха испарились без следа. Он явно осознал, что перед ним стоит вовсе не беззащитный, загнанный в угол принц в изгнании, а непредсказуемое чудовище, готовое без колебаний перерезать глотку любому, кто осмелится сделать шаг навстречу. Потребовалось немало усилий, чтобы евнух выдавил из себя жалкую, дрожащую улыбку: — Как... как мы смеем, Ваше Высочество. Упаси нас боги.

— Вот и славно. Уберите здесь всё. Это зрелище оскорбляет мой взор, — бросил Каллум.

Едва заметно шевельнув уголком губ в презрительной усмешке, он развернулся и пошёл прочь. Он без малейшего сожаления проигнорировал и Северуса, и застывшего каменным изваянием Маркуса Августа, на чьих лицах смешались ярость, бессилие и первобытный страх. Каллум удалялся вглубь галереи, оставляя за собой шлейф чужой смерти, окутанный аурой тотального, зловещего превосходства.

— Вторая младшая госпожа? — тихо, сдавленно выдохнул Клеон у самого моего уха. Его ладонь судорожно сжимала рукоять меча. Он явно всем телом ощущал исходящую от принца опасность и понимал: если мы не уйдём сейчас, эта пугающая тьма поглотит и нас.

— Клеон, возвращайся один, — услышала я собственный голос. Он прозвучал хрипло, надломленно от созерцания этой кровавой бани, но в нём звенела непоколебимая, фатальная решимость.

— Младшая госпожа! Но госпожа Валерия приказала...

— Не беспокойся, я знаю, что делаю, — я неотрывно смотрела на удаляющийся силуэт Каллума. Он шёл в полном одиночестве, а его бледные руки были по локоть покрыты свежей кровью преданного Брана.

Внутри меня бушевал пожар из ужаса и неодолимого, болезненного притяжения. Этот мужчина рушил всё на своём пути, но я не могла бросить его в этой бездне. Мой голос окреп, наполняясь железной волей: — Возвращайся в резиденцию. Уходи!

Гвардеец Клеон перевёл испуганный взгляд с приближающегося к жилым комнатам Каллума на меня. Борьба в его душе длилась всего мгновение — долг воина отступал перед безумием происходящего. Наконец он почтительно склонил голову и беззвучно растворился в густых ночных тенях, оставив меня наедине с моим прекрасным, жестоким и обречённым безумцем.

* * *

Евнух Северус

Когда изувеченные тела наконец оттащили в сторону, моя фальшивая, приторная улыбка окончательно сползла с лица. Пальцы внутри широких рукавов охристого халата мелко дрожали, и я ничего не мог с этим поделать. За долгие годы службы во дворце Империи Остерии я видел сотни предательств, жестоких казней и хладнокровных расправ. Но то, что произошло мгновением ранее, выходило за рамки человеческого понимания.

Каллум Рейн... Он не просто жестокий принц, борющийся за трон. В его жилах течёт не кровь, а жидкий лёд. Я никогда в жизни не встречал подобного существа. В его тёмных глазах не было ни ярости, ни сожаления, ни секундного колебания, когда он вонзил сталь в грудь собственного, преданного пса. Абсолютная, зловещая пустота. Точно так же древние демоны, о которых пишут в старинных свитках, ломают сухие ветви, не задумываясь об их ценности. Этот человек — истинное чудовище, полностью лишившееся человеческой природы, и от этой мысли меня до самых костей пробирал первобытный, удушающий ужас.

Я медленно перевёл дыхание и опустился перед трупами на колено, силясь сохранить остатки дворцового величия. Моё сердце исходило ядовитой злобой и досадой. Я потратил столько сил, задействовал лучших ищеек, чтобы выследить этих двоих заговорщиков — ключевых людей в окружении Седьмого принца! Я шёл сюда, уверенный, что держу в руках неопровержимые улики его измены, которые преподнесу Императору Октавиану. А теперь? Каллум просто уничтожил их на моих глазах. Вместо заслуженного триумфа и наград я остался ни с чем, наедине с кучкой бесполезного мяса. Без живых свидетелей я не могу доказать факт создания тайной фракции.

Я коснулся пальцами ещё тёплой шеи мертвеца. Пульса не было. Рана оказалась смертельной — Безумный Принц бил наверняка, безжалостно обрывая нити, ведущие к его тайнам.

— Главнокомандующий евнух Северус удостоверился? — раздался надо мной леденящий, высокомерный голос Юлиана Валериуса.

Молодой генерал стоял прямо, его ладонь демонстративно покоилась на эфесе фамильного меча, а в глазах сквозила неприкрытая насмешка. Молодёжь из рода Валериусов всегда отличалась излишней гордостью, и сейчас его спокойствие уязвляло меня не меньше, чем безумие принца.

Я медленно убрал руку от окровавленной плоти, достал шёлковый платок и принялся неторопливо, тщательно вытирать пальцы от багровых капель. Мне нужно было вернуть контроль над ситуацией, показать этим чистоплюям-военным, что Дворец по-прежнему видит их насквозь. Я растянул губы в хищной, зловещей усмешке: — Действительно, они мертвы. Что ж, обременю молодого генерала последней услугой: прикажите своим людям отвезти эту падаль к подножию горы Владыки Мёртвых, дабы предать их земле.

Я отчётливо заметил, как Юлиан на мгновение вскинул глаза, и в их глубине промелькнула тень замешательства.

Они думали, что их родовые секреты надёжно похоронены. Восемь или девять лет назад, когда армия Валериуса только формировалась, военная дисциплина в их рядах была чудовищной, а преступления совершались сплошь и рядом. Ущелье у подножия горы Владыки Мёртвых — стало тем самым местом, где тайно казнили дезертиров и карали государственных преступников. Только когда генерал Дамиан навёл в войсках железный порядок, эти бесчинства прекратились. Посторонние и знать не знали о существовании этого жуткого ущелья. Мои шпионы проделали великолепную работу, раскопав это грязное бельё, и сейчас напоминание о горе Владыки Мёртвых послужило отличной, скрытой угрозой для этого наглого мальчишки.

Юлиан ничего не ответил — у него попросту не было времени на размышления. Он резко развернулся, легко вскочил в седло своего боевого коня и сделал короткий знак подчинённым. Солдаты без лишних церемоний забросили тела двух «мятежников» на телегу, прикрыв их соломенной рогожей. Спустя минуту отряд Юлиана покинул постоялый двор, направляясь в сторону городских ворот.

* * *

Элара Валериус

Каллум медленно поднимался по багрово-лакированной деревянной лестнице. С каждым шагом его силуэт казался всё более зловещим. Он лениво приподнял свою испачканную кровью ладонь и слегка повернул её, разглядывая в тусклом, умирающем свете угасающих фонарей. Свежая, яркая кровь Брана зловеще переплеталась с мертвенной белизной его изящных костяшек. Жуткое, душераздирающее зрелище.

Он равнодушно нахмурился, словно это была не кровь преданного человека, а пролитые чернила, вскинул взор и заметил меня. Я замерла, прячась в густой тени на изломе крытой галереи.

Его шаги на едва заметное мгновение замерли. Словно повинуясь какому-то редкому, почти человеческому порыву, Каллум поспешно спрятал пахнущую железом и смертью руку за спину. Затем он продолжил свой неторопливый подъём, свернул за угол и вырос прямо передо мной.

— Непослушная, — тихо слетело с его губ.

Он попытался прикрыться своей привычной, обманчиво-мягкой улыбкой. Но она не могла скрыть ту леденящую свирепость, что всё ещё бурлила вокруг него, как и ту мимолётную, едва уловимую панику, которая на долю секунды отразилась в его глазах. Он ведь ясно приказал мне не выходить, отчаянно не желая, чтобы я видела эту сковывающую кровь и его собственное чудовищное безразличие. Каллум потянулся было рукой к моему уху, чтобы шутливо ущипнуть, как делал прежде, но, вовремя вспомнив про липкие багровые капли на пальцах, небрежно опустил её вдоль тела.

Я смотрела на него не мигая, пока в глазницах не закипели горючие слёзы, размывая его силуэт. Сердце разрывалось от боли — наполовину из-за трагической гибели Брана, наполовину из-за самого Каллума.

В своей прошлой жизни я была слепа. Я помнила Безумного Регента на пике его неограниченного, ослепительного величия, когда он повелевал всей Остерией. Но я совершенно забыла, какой ценой достаётся этот трон, возвышающийся над миром. Трон, к которому вела дорога, вымощенная бесчисленными трупами и реками крови... Остерианский престол требовал в жертву саму его душу, его собственную кровь.

Прежняя Элара лишь трепетала перед его безжалостной свирепостью, но нынешняя я — я до крика, до безумия сострадала той нечеловеческой стойкости и муке, что скрывались за его грозным величием.

Сдерживая подступающие к горлу рыдания, я опустила взгляд. Вопреки здравому смыслу, я протянула руки, бесцеремонно вытащила его окровавленную ладонь из-за спины и крепко сжала в своих ладонях. Не произнося ни слова, я упрямо потащила Принца-регента за собой в комнату. Чужая, скользкая кровь мгновенно испачкала мои бледные, тонкие пальцы, вызывая подсознательную тошноту, но я лишь крепче, с отчаянной яростью сжала его руку. Каллум, поражённый моей внезапной властностью, даже забыл отстраниться. Он покорно позволил мне затащить себя в покои и усадить на край просторного ложа.

Я лихорадочно приготовила таз с чистой водой, поставила его на столик возле кровати и, бережно взяв его длинные, изящные пальцы, опустила их в прозрачную влагу. Тёмно-красные струи крови тут же начали расползаться, окрашивая воду в зловещий рубиновый цвет. Я безмолвно вылила её, принесла новый таз с кристально чистой водой и, взяв мягкую хлопковую ткань, принялась методично, один за другим, отмывать его пальцы. Мои ресницы исступлённо дрожали, а руки ходили ходуном от едва сдерживаемой дрожи.

Каллум неподвижно сидел передо мной. Сперва он взирал на происходящее с полным равнодушием, но постепенно обманчиво-лёгкая улыбка сошла с его губ.

* * *

Каллум Рейн

— Что делает моя госпожа? — тихо, едва слышно спросил я.

За мою долгую, полную кошмаров и пролитой крови жизнь я пережил слишком много предательств, смертельных ядов и ранений. Я давно забыл, какова на вкус настоящая боль, и не верил в неё. Моё тело было лишь податливым орудием: если бы мне отрубили руку, я бы безжалостно прирастил её на место; если бы враги вскрыли мою грудную клетку, я бы хладнокровно заткнул эту зияющую рану — таков был мой привычный, чудовищный способ выживания в мире, где каждый с самого рождения желал мне гибели.

Но сейчас, глядя на её трепещущие, влажные от пролитых слёз ресницы, я впервые оказался в абсолютном, пугающем замешательстве. Моя внутренняя бездна дала трещину. Я совершенно не знал, как реагировать на эту болезненную нежность, и чем заполнить ту внезапную пустоту, что стремительно разрасталась в моём израненном, ледяном сердце. Должно быть, именно это смертные и называли болью. Болезненной пыткой, которая при этом была сладка, словно ядовитый дикий мёд.

Не поднимая головы и отчаянно подавляя рвущийся наружу всхлип, Элара прошептала: — Разве омывать руки своего господина — это не прямая обязанность его... послушной служанки?

При этих словах нерушимый лёд в моей душе вдруг дрогнул и оттаял, уступая место безумному, почти мазохистскому, саморазрушительному наслаждению. Служанка? Какое жалкое, ничтожное слово для той, кто подчинил себе мою тьму. Я опустил отмытую её руками ладонь на своё колено, не в силах сопротивляться неодолимому притяжению, подался всем телом вперёд и осторожно коснулся кончиком своего носа её трепещущих, похожих на крылья бабочки ресниц. Я жадно впитывал её тепло, а затем медленно скользнул ниже, к её дрожащим губам.

— Моя госпожа — драгоценна, — порочно и хрипло выдохнул я, упрямо выделяя каждое мгновение этого слова, навек выжигая и отбрасывая прочь статус безликой служанки.

Она была моей единственной святыней в этом проклятом мире. Пусть мои руки всё ещё пахли смертью и были по локоть омыты в крови, но этот поцелуй... мой поцелуй, отданный ей, оставался кристально чистым.