САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 февраля 1745 года

Я смотрел в высокое окно. Прошло более полугода с момента катастрофического наводнения. Казалось бы – срок огромный. Тем более что столица не так чтобы уж сильно пострадала. Не термоядерный взрыв. Просто вдруг пришло много воды. Что такого?

Петербург до начала зимы так и не смог прийти в себя от шока и убытков. Зима покрыла все липким мокрым снегом. Всюду лед и тоска. Хорошо хоть Лина не ездит в столицу, ей на это все в ее положении смотреть совсем незачем.

А что я делаю здесь? Почему не под теплым крылышком любимой жены, а езжу сюда почитай через день из Ораниенбаума, как на службу?

Собственно, а почему «как»? Или вы полагаете, что наследники, герцоги и принцы не служат своему Отечеству и своей государыне? Пусть не к девяти утра, но, как сказал бы Иван Васильевич в фильме: «У нас рабочий день ненормированный!» Это в контексте: «Вы думаете, нам, царям, легко?» И ладно езжу, так я часто и на ночь остаюсь в Петербурге. И дел полно, и дорога бывает опасной. То грязь, то заносы, то лед, то-се.

А началось все прозаически. С «приглашения» Матушки «попить чаю». В Царском Селе. После великого потопа Лисавет старается вообще не посещать Петербург. Тем более на сносях, а потом и с младенцем. Ну куда тащить Анечку? В общем, «пригласила» меня царица.

Слово за слово. Как всегда. А потом вдруг (но какой-то «вдруг» я ожидал, зачем еще такие церемонии?) Матушка и говорит:

– Петруша, я тобой недовольна.

Смиренно спрашиваю:

– В чем завинил я перед тобой, Матушка?

– Любимый город, который основал и лелеял твой великий дед, подвергся разору и упадку, а ты и в ус не дуешь. Приехал пару раз в свой Итальянский дворец, а так и сидишь в своем Ораниенбауме. А хорошо ли это, Петруша? Мои и твои будущие подданные смотрят на тебя, оценивают. Спрашивают друг друга: «А хорош ли так цесаревич? Достоин ли править? Способен ли? Или он просто дурачок?»

Не то чтобы я ожидал такого наезда, но он напрашивался. Ответ, в принципе, у меня был.

– Да, Матушка, виноват. Смиренно прошу простить. Однако, Матушка, столицей и округой, которая пострадала от потопа, управляют назначенные тобой люди, и у меня нет сомнений в мудрости твоей державной воли.

Финт был так себе, но мне нужно было подвести императрицу к конкретике. Вызвала она ведь не просто так. Фыркнуть она мне могла в любой момент, виделись мы с не просто часто, а очень часто. Но вызвала. День-два решила не ждать. То ли ситуация назрела, то ли специально обозначила именно вызов на ковер (она это обожает), то ли другие какие причины и расклады подвигли ее на такое решение. А может, все и сразу. Или просто проснулась в дурном настроении. Откушала тяжелой вкусноты на ночь, хоть я и не рекомендовал. Но кто я такой?

А вот сейчас мы и узнаем, кто я такой сегодня.

Лисавет демонстративно хмурилась (а может, и не демонстративно, кто ее поймет, она мастерица на такие игры).

– Петруша, я тебя позвала не для того, чтобы выслушивать от тебя льстивые речи. Я с болью смотрю на восстановление столицы, и мне все время хочется кого-нибудь отправить к Ушакову в гости.

Киваю. Дыба Тайной канцелярии – это аргумент. Мне не грозит, хотя судьба старшего сына Петра Великого, показывает, что и отец запросто может сидеть в пыточной, наблюдая, как пытают его сына и задавая вопросы о заговоре. Так это старший сын и наследник, а что уж говорить о племяннике. И, вообще, нечего дразнить гусей. Лине скоро рожать, весной, а недовольная императрица может изъять младенца «на воспитание», как поступила с Павлом, отняв его у меня прежнего и Кати-2. От того, что я не тот и Лина не та Катя, по сути, ничего не меняется. Царица может так сделать. Историей доказано.

– Да, Матушка. Сам вижу всякие непотребства.

Раздраженно.

– Это очень хорошо, Петруша, что ты видишь, но плохо, что ты ничего не делаешь!!!

Ого. Вот это наезд!

– Но, Матушка…

– Рот закрой!

Давно она со мной так не говорила. Что случилось? А поди знай. Возможные причины я перечислял только что.

Смирение и молчание. Нет, давно уже нет того взгляда преданной собаченции, виляющей хвостом перед хозяйкой. Но и нарываться не след. Как там? Приписывают деду, но не знаю, кто сказал на самом деле: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство».

Мне такой вид иметь было не нужно, но и рот открывать тоже, когда Лисавет в явном раздражении.

– Я хочу создать Высочайшую комиссию по оценке ущерба, расследованию причин произошедшего. И для того, чтобы это не повторилось впредь. Моя воля – ты возглавишь комиссию.

А вот это… Ах, ты ж, умница наша… Подстава, так подстава… Красивая подстава, прямо скажем. Умеет Лисавета. Ох, умеет!

– Как прикажешь, Матушка. Но ведь этим занимались назначенные тобой люди, как я могу оспорить твое слово, ведь все они верны тебе и доверены тобой.

Это сложнейший и опаснейший момент. Да такой, что…

Дело в том, что по факту всем этим занималась русская партия при дворе и лично князь-супруг Леша Разумовский. И я, естественно, благоразумно отвалил в сторону, занявшись своими делами, коих было ничуть не меньше.

Но, видимо, что-то пошло не так. Да, столица в разрухе и на грани голода. Склады пусты, подвоз почти прекратился, порт не восстановили, рынки и лавки пусты. Как сказал бы классик, революционная ситуация налицо. Но ведь там Леша и русская партия! Матушка меня просто толчком в спину отправляет на конфликт с одним из моих лучших друзей и могущественными силами, которые за ним стоят.

Императрица требовательно на меня смотрит:

– Ну?

Осторожно спрашиваю:

– А Алексей?

Но царица, как отрезала:

– Алексей послезавтра уезжает в Москву, а то мы все этой зимой там не будем. Передаст тебе дела и уедет. Кто-то должен и за Первопрестольной посмотреть.

Угу. Судя по всему, поругалась Лиза с мужем с утра. Или с вечера. По любому поводу. А тут слово за слово… И «как дела в Петербурге»? И пошло-поехало. Поедет или нет он в Москву, вопрос второй, но меня бросают в пучину разборок, которых я искренне хотел избежать.

– А назначенные тобой люди? Они же везде. Что я там смогу сделать? Мне они никак не подчиняются, Матушка. Рухнет даже то, что хоть как-то работает.

И тут царица злобно усмехнулась.

– Петруша, это часто не мои люди. Они верно служили еще батюшке моему, но сколько им уже лет? Столица голодает. Город на грани бунта. В гвардейских казармах тоже неспокойно. Меры должны быть приняты. А у меня даже губернатором толковым да верным поставить некого.

– Матушка, прошу простить, но я там не так много смогу сделать. Я же мальчишка. Ни чина, ни опыта у меня нет.

Прищур.

– А в августе кто все в порядок привел. Слушали они тебя и без чина.

– Матушка, я могу говорить откровенно?

Кивок.

– Говори.

– В августе никто ответственности брать за разорения не хотел. Перекладывали они друг на друга. Чинами мерились. А вода еще бурлила. Так и приняли меня как громоотвод. Мол, если что не так – цесаревича виноват, а что с отрока взять? Но перечить ему, мол – это величеству укор.

– А сейчас они не будут слушать тебя, пока бунт не произойдет?

Императрица, может, сейчас на эмоциях (а может, и нет, с нее станется), но какой резон так глупо подставляться?

– Матушка, и тогда не будут. Стихии нет. А на бунт можно еще будет «потери» списать. А мое вмешательство не по регламентам и им барыши погубит.

– Тогда как ты собираешься править Империей, вдруг что? Тебе в феврале полные семнадцать. Ты совершеннолетний не только по церковным правилам, но и по законам престолонаследия. Если что, не дай бог, со мной, то ты восходишь на трон напрямую, безо всякого регентского совета, как полновластный император самодержец. Как ты собираешься держать всех в узде и повиновении?

Ага. Это уже «на слабо».

Качаю головой:

– Я их не боюсь, Матушка. Я просто ищу варианты наиболее хорошего решения. Алексей занимается? Пусть. Нужна моя помощь? Всегда «за».

– Хочешь уйти от ответственного и важного государству дела? Переложить вину вдруг что? И Империей будешь так править.

Как будто она так не делает иногда, каждый день, постоянно, сталкивая всех лбами. Вот меня, например, с моим другом Лешей. Ну и что, что один из них муж, а другой – наследник и племянник? Это власть и корона. Не допустить чрезмерного усиления одной из партий. Такая вот шахматная партия, когда игрок играет сразу и за белых, и за черных, и задача его свести партию именно вничью. Не допустить победы одной из сторон.

Я ее понимал. Обычная игра. При любой могущественной державе было примерно так же – правитель, помимо местных элит, приближал к себе иностранцев, одаривал всякими благами, привязанными к месту (имениями или еще чем-то, что они не могут продать), и формировал партию против местных. Чужаки служили правителю, а не Отечеству, а у местных могли быть разные взгляды на сей счет. Особенно если власть ослаблена, а их собственный род древний и славный.

Так что Лиза не изобретала велосипед, который еще не изобретен, а опиралась на мудрость тысячелетий. Divide et impera. Разделяй и властвуй. Ничто не ново под луной.

Макиавелли подтвердит.

– В общем так, Петруша, с завтрашнего дня Санкт-Петербург на тебе! Моею волей назначаешься ты его главноначальствующим с правами генерал-губернатора. Список представь немедля, кого хочешь к себе в помощь привлечь.

Вот же засада.

Главного начальника в столице с декабря нет… И генерал-полицмейстер Девиер болеет.

На себя одного нельзя такое взгружать. Отвечать все же желательно с кем-то вместе.

– Корфа и Ласси, Матушка, Разумовского тож, Лестока, Сашу Шувалова, Берхгольца, – отвечаю ровно, спорить опасно, – остальных, с ними посовещавшись, представлю.

Миниха бы, но где ж его взять.

Матушка повела бровью. Состав был пестрый. Включал и матушкиных любимцев и отлученных от двора, представителей трех основных партий.

– А сработаются ли они? – высказала опасение Елисавета Петровна.

– Ты сама, Матушка, говорила, что правителю надо держать всех в узде и повиновении, – возвращаю ей ее же тезис, – мне скоро семнадцать лет, вот и посмотрим.

Императрица надула губки.

Людей же я выбрал работоспособных и не вороватых в большинстве. Они справятся.

– Но ты же, Матушка, мне подскажешь, если что, – смягчаю я пилюлю.

Тетушка смотрит с лукавой улыбкой.

– Подскажу, Петенька, подскажу и представлю тебя, как твоя «коллегия» соберется.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 15 февраля 1745 года

В принципе, я понимал и понимаю, почему Матушка бесится. Причины две, и они очень простые: «Все уже украдено до нас» и «Круговая порука». Конечно, про «украдено» разговора нет, хотя ответственные лица пытались эту самую ответственность переложить на кого угодно – на мародеров, мышей и водную стихию. Все смыло, Матушка. Ничего не осталось! А что осталось, то оно все порченое! Вот списки, можно посмотреть!

А сколько там чего было – поди знай. На бумаге все было хорошо. И так во всем. Волшебным образом смыло или сгнило огромное количество продуктов, товаров и стройматериалов. Топит город не в первый раз и не в последний. Вроде даже готовились. Даже лодки были в достаточном количестве, для организации спасательных работ. Ну, по крайней мере, как их понимали в этом времени.

Тут еще как назло, после августовского наводнения, в сентябре ветер выгнал всю воду из каналов, а потом погнал обратно. В общем, случилось новое наводнение, не такое сильное, но опять оказались не готовы. И под него тоже списали, что могли.

Криво усмехаюсь. Значит, Матушка хотела, чтобы я взвалил на себя ответственность за это? Желание вывести из-под удара Алексея мне понятно, но там ведь не только в нем вопрос. Больно уж я лихо 17 августа всех бегать заставил. Матушке тогда было не до того, но потом разные доброжелатели напели. Что, мол, авторитет у цесаревича опасно подрос. Потому видно меня Корф в октябре на новогоднее празднование обоих дворов в Ораниенбауме и переключил. Чтобы, значит, под загребущие руки опытных людей не лез. А теперь вот чтобы за их дела мне и отдуваться. Авторитетом. А ведь это не только мой или моей партии авторитет, это авторитет трона. В столице у «Петровичей» сил поправить дела нет…

Так это еще только наводнения. А пожары? Столица горела с завидной регулярностью. Большие пожары были в 1710, в 1723, в 1736 и 1737 годах. Сгорало чуть ли не по полгорода. Центр, во всяком случае. И толку, что всякие пожарные наказы существовали еще со времен Ивана Грозного, когда он лично серьезно обжегся на тушении пожара в Москве. И царь Алексей Михайлович издал строжайший «Наказ о градском благочинии». Очень строгий. Чуть ли не до высшей меры за небрежение? Однако, как горела Москва, так и продолжала гореть. В Питере были примерно те же порядки, что и в Первопрестольной, и примерно с тем же результатом.

Все горело, все сгорело, все пропало и крайних не найдешь.

Матушка жаловалась, что Тайная канцелярия сбилась с ног, но пока есть ощущение, что целые группы делают подпалы в разных городах России. Конечно, императрица это относит на свой счет. И наводнение тоже. Нет, не стихию. Результат.

Вообще, одним из самых пострадавших был я. И наука в целом. И прогрессорство мое. В Итальянском дворце затопило-подтопило подвалы со станками, залило полы в части моих производств со складов тоже. Убытков (моих лично) на тысячи рублей серебром. Страховых компаний тут нет. Благо хотя бы дворец не мой, и оплачивать ремонт его будет Дворцовое ведомство.

Но ладно деньги. Дело наживное. Но погибли часть чертежей, расчетов, наработок. Пришли в негодность запасы материалов и многие приборы, оборудование. А его не закажешь в ближайшую доставку, как пиццу. В общем, по моим оценкам, наши работы отбросило на год как минимум. Итальянский ушел в зиму сырым. Так что пришлось переселять моих работников в новый дворец на Исаакиевской площади. Срочно делать там отопление. А потом заводить парк карет. Чтобы возить моих работников и шарашников на предприятия в Итальянском саду.

Оттого мы с Линой и в Петербург на зиму не переехали. Спасибо Меншикову: в Ораниенбауме у нас очень большой дворец, в правое крыло которого от нажитой в покоях мелкой живности мы из левого крыла и переехали.

Знал ли я о наводнениях и пожарах в Петербурге? Знал. Почему не принял меры? Дурак потому что. И Ломоносов знал. И Рихман. И Нартов знал. И Елисавета, и дед мой великий знал. И… что?

Столица Империи здесь, и я пока не могу переменить этого. Ну разве что хоть немного до ума довести по Матушкину повелению. Главное самому не упасть внезапно с моста при этом.

Мосты – они такие.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 28 апреля 1745 года

Сегодня у меня законный выходной, и не потому, что воскресенье, а потому, что жене моей в ближайшие дни рожать. Так что в субботу выпросил я у Матушки недельное увольнение. Апрель выдался теплым, и вслед за речным – озерный лед с Ладоги успело уже прогнать. Текущие работы налажены, мой заместитель полицмейстер столицы Николай Корф и начальники департаментов градоначальства на месте. Что случится – вызовут.

В общем не знаю, кого Матушка хотела напугать. Я в прошлой жизни был чиновником, большею частью от науки. А они всегда шибко умные. Так что справился я тут со статскими и с военными. Напомнил, как мой дед учил их же коллегиально решения принимать, а отвечать за исполнение их лично. К радости коллег. Divide et impera. Разделяй и властвуй. Делегируй и наслаждайся.

Пришлось, конечно, за отстранение некоторых больных стариков потом с Матушкой повоевать, создать спасательные команды и брандмейстерство. Много расторопных в сторону прихватизации отпущенных на подтопленников средств взято было под стражу. Некоторые дела, в том числе и кадровые, она после наших совещаний отправляла прямо в Тайную канцелярию.

В общем, голода и бунта не случилось, а городские дела худо-бедно, но сдвинулись с места.

Приехал я не один, а с Павлом Захаровичем Кондоиди. Грека мне командировали на время своего губернаторства как генерал-штаб-доктора армии. Я же бессовестно пользуюсь сейчас своим «служебным положением», и его семья у меня уже вторую неделю гостит. Прямо после ледохода на помощь Лаврентию Лаврентьевичу отправил. Им с Блюментростом есть о чем поговорить.

С этим наводнением я поздно вспомнил об акушерском стетоскопе. Он отличается формой, но у мамы моей, когда она в Крампнице служила, такой был. Так что к Новогодию я его со своими мастерами сделал. Штук десять врачам раздал. Записи наблюдений вести поручил. Вроде разобрались они, где слушать, я им подсказал, чтобы разобрались по звуку с прилежанием. Но больше сам в дело не лез. Занят был. Но биение младенца в Лине услышал. Она тоже, но у служанки нашей. Здесь у меня еще есть пара беременных.

А пока… ну что пока? Пока вот сижу в своем кабинете да доклады разбираю. Прошения. Петиции. Отчеты. Выходной же! Но столичное хозяйство – весьма хлопотное хозяйство. Тем более в такое время. Много вопросов, и не все решаются на более низовом уровне. Не все вопросы решаются и на моем, нужно ехать к Матушке, а как я поеду сейчас?

– Барин, – прилетела взволнованная Анюта, – бырыня рожает!!!

Ну наконец-то. Я перекрестился на образа в углу кабинета. Пора идти к родильной зале. Сам приказал асептики не нарушать, а как кто родится – мне в двери показать, но не выносить.

От греха.

Подцепит младенец заразу какую, чего доброго. Ну их. Приключения эти.

Но рожает – это не минутный вопрос. Успею умыться-переодеться.

Спешу.

Собрались приближенные и нужные. Все смотрят на дверь родильной залы. Оттуда обычные в таких случаях звуки, стоны, всхлипы, команды акушеров.

Час мучительного ожидания.

Первые роды всегда непросты.

– Наконец-то. – Крещусь. – Спасибо Тебе, Господи! Спасибо.

Крик младенца не оставлял сомнений – Лина разрешилась. И, даст бог, разрешилась благополучно.

Наконец открывается дверь. Младенец в пеленке на руках Блюментроста.

– Государь! Поздравляю! У вас родилась дочь. С роженицей все хорошо. Еще раз, примите поздравления от нас всех.

Киваю.

– Спасибо, доктор. За все спасибо.

Дочь. Не сын. И как тебе такой поворот, Елизавета свет Петровна? Как я там тебе первенца назвать обещал?