САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 27 июля 1744 года

В чем смысл Бытия? Ну хотя бы в том, чтобы Бытие хотя бы иногда не было Битием. А это непросто.

Из хороших донесений этого месяца – золото нашли на Урале и в Карелии. До промышленной разработки очень далеко. Как говорится, Москва не сразу строилась, но важен сам факт – в России есть теперь собственное золото.

А золота с серебром нам надо очень и очень много. Нам и, в частности, мне лично. Денежные бумажки можно отпечатать. Это не вопрос. Но они лишь облегчают оборот, однако не отменяют их золотое и серебряное наполнение. Бумажки под воздух печатать смысла пока нет. Была бы война великая или еще более великая стройка, тогда, может быть, а пока все это ерунда. Лишь разгон инфляции за счет ничем не обеспеченных бумажек. Россия пережила в свое время Медный бунт, когда казна решила, что народ – идиот и охотно согласится получать медные деньги, но платить за все серебром. Трудящимся сие не понравилось. А тут просто бумажки. Доверия к ним ноль целых и фиг десятых. Приучать надо.

Кстати о бумажках.

– Степан! Ну что там?

Слышу крик из недр чудовища.

– Почти готово, Федорыч!

– Злой ты, Степан. Я бы уже чаю нам кликнул.

– Опосля! Давай запустим сие чудо! Катя моя все равно в Петербурге!

Да, Катя в Петербурге. При дворе. Мы как-то с ней расстались вдруг. Дело к этому в целом шло, но были варианты. Нам хорошо было вместе. Ну, во всяком случае, мне так казалось тогда. Я даже фантазировал на тему, готов ли я был, чтобы она стала по факту моей женой? Да, был готов. Все возмущения на тему, как может крепостная девка иметь выбор, я отметаю самым решительным образом. Как крепостная девка она мне была не нужна. А как вольная голштинская дворянка она выбрала Нартова. И я ее отпустил.

Да и не ужились бы они с Линой никак. Каролина бы раздавила ее однозначно. Катя это прекрасно понимала, потому и покинула меня. От греха, как говорится.

Видимся теперь почти постоянно. Она жена моего друга Нартова, а также главная по чаю при императрице, так что всяк мой визит в Зимний дворец неизбежно приводит к нашим встречам. И не скажу, что у меня не шевелится ничего в душе. И не только в душе.

Ладно, пустое.

Чем мы со Степаном заняты? Монтируем в большом сарае огромный механизм с паровым двигателем. Прообраз будущей фабрики.

Ну, «мы монтируем» – это я грешу против истины. Тут хватает и без нас с Нартовым кому работать ручками. Но Степан всюду. Везде нужно посмотреть, проконтролировать, убедиться, похвалить или дать… э-э-э… нагоняй. У него хорошо получается, потому я не лезу на первый план. Негоже цесаревичу и прочему кронпринцу с герцогом и принцем лезть в масло и мазут. Мое дело – руководить, как делали это до меня и будут делать после меня все приличные люди.

– Степан! Сколько ждать?

Крик:

– Федорыч! Три четверти часа! Не больше!

Понятно. То есть часа два. А говорил, что почти готово. Ладно, не буду стоять у него над душой, он знает, что делает.

Сладко потягиваюсь.

Погода прекрасна. Виды прекрасны. Где моя прекрасная Лина?

Лину я нашел в ее кабинете. Ее кабинет – это нечто. Спрашивается, есть рядом лаборатория, зачем же ты тащишь в кабинет колбы и пробирки всякие с записями о ходе опытов и экспериментов? А ей так удобнее и ближе. Мысль пришла, шаг – и ты в будущем. Шучу, конечно, машину времени мы еще не изобрели, но разве это останавливает истинного ученого?

Спрашиваю на немецком:

– Привет, любимая. Чем занята?

Поцелуй.

– Привет, любимый. Думаю, поставить химический опыт касаемо…

Закрываю ее уста новым поцелуем.

– Любовь моя, мы договаривались – никаких химических опытов с твоим личным участием. У тебя есть люди. Не хватает, чтобы ты надышалась какой-то ерунды ядовитой. Нам нужен здоровый наследник. Ты мне обещала.

На удивление, Лина смиренно кивает.

– Прости. Хорошо.

– Вот и славно. Пойдем лучше погуляем. Погода просто чудесная.

Ораниенбаум – прекрасное место. Особенно летом. Теперь у меня два любимых места в мире – Ново-Преображенское и Ораниенбаум. Два моих дома. Мне хорошо здесь. И там.

– Петер, а ты чем был занят с утра?

Вздыхаю.

– Степан обязался запустить нашу машину. Пока возится. Хотя два часа назад сказал, что все готово.

– Любимый, не суди строго. Ты сам ученый и техник. Всякое бывает.

– Это да. А вон и Нартов бежит. Порадует чем-то. Или нет.

Лина усмехается.

– Посмотрим.

Крик Нартова на русском:

– Федорыч! Готово! Запускать?

Киваю.

– Запускай, что с тобой делать. – Лине, по-немецки:

– Пойдем, посмотрим?

Она лукаво на меня смотрит.

– А это не опасно? Я ведь тебе обещала.

Пожимаю неопределенно плечами.

– Если котел взорвется, то он за каменной стеной в соседнем сарае. Вряд ли он так взорвется, что поразит нас. А, вообще, не должен. Проверяли и испытывали. Это, моя любовь, механика, а не химия твоя непонятная.

Смех.

– Ой-ой, сколько раз за год взрывались твои машины?

– Не придирайся. Это были эксперименты. Так что там, Степан?

Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.

Мне он удобен. Для меня здесь – это второй родной язык. А может, и первый, с учетом того, что я попал прямо в Киль, а не в Москву. Да и образование я в этом времени получил на немецком. Ряда привычных мне слов в русском языке середины XVIII века просто нет. Зачем ломать комедию с патриотизмом на бытовом уровне? Я же не на площади выступаю.

– Запускаю!!!

Где-то за стенами сарая ахнуло, чухнуло, пыхнуло, раздался гудок паровоза, которого еще нет, дальше чем в проекте.

У нас сегодня пробник. Непрерывного производства пока нет. Не освоили. Но движемся. А пока сетка, ткань, листы будущей бумаги в виде целлюлозы. Отжим. Пресс. Сушка. Резка.

Лист. Лист. Лист.

Появился Нартов.

– Здравствуй, Лин.

Кивок.

– Здравствуй, Степан. Ну что? Получилось?

Тот усмехается, размазывая масло с рук по своей морде лица.

– Да вроде. Даст бог. Нужна России бумага. Надо делать.

Киваю.

Да, бумага России нужна. И на стадии монтажа у нас целая производственная паровая бумагоделательная линия. Непрерывная. Немножко опередим прогресс. Ну, буквально на полвека. Жалко, что ли?

А бумага – это вещь в себе. Сама двигатель прогресса. Образование. Библиотеки. Учет. Чертежи. Бумажные ассигнации в конце концов.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 2 августа 1744 года

Я в своем далеком будущем часто задавался вопросом, почему писатели так любят переносить всяких попаданцев во всякого рода правителей, а не в мастеровых или крестьян? Ответ, в общем-то, очевиден. Читатель хочет ассоциировать себя с героем с большой буквы, а не пьянчужкой-крестьянином, который на бровях каждый божий день приползает домой и избивает свою жену. А так – рыцари, романы, красота куртуазности.

Но есть и другой аспект. Крестьянин ничего не может изменить в истории, будь он трижды Ломоносовым. Без весомой протекции сверху это просто невозможно.

Михайло Васильевич приехал к обеду и был радушно принят. Старый друг семьи, столько времени прожили и проработали под одной крышей Итальянского дворца в Петербурге. С Линой у Ломоносовых были чудесные отношения, что и не удивительно, ведь мы с моей, тогда еще будущей, женой вытащили (буквально вырвали) маленькую Катеньку Ломоносову с того света.

– Как дела, Михайло Васильевич?

Профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета степенно раскрыл папку с бумагами.

Я внутренне усмехнулся. Как юлили на его защите недоброжелатели из немцев, но проголосовать против никто не посмел. Три новых химических элемента. Водород, кислород и азот заставили говорить всю Европу о Санкт-Петербургской академии. Тут, если мы злопыхателям отставку дадим, так не факт, что потом где-то за границей в приличное место примут. Так что Михайло у нас теперь «доктор философии». Потому как, кроме докторов богословия, права, медицины и философии, в этом мире нигде нет других докторов наук.

Отыгрались, впрочем, немцы на Университете. Сентябрь на носу, а толком же еще ничего нет. Академия не торопится свой университет в свободное плавание пустить. Бегают как заведенные ректор и некоторое количество энтузиастов. Здание нашли, скоро холода, а у нас там конь не валялся. Да и оборудование пока только в Академии и есть. Там же есть и преподавательские кадры. Кадры недовольные, но какие уж есть.

Но, как известно, дорогу осилит идущий. Хотя, в нашем случае, дорогу осилит ползущий. Но надо же что-то делать!

– Государь, заявки возможных новых студиозусов уже есть. Часть уже допущена к испытаниям на поступление. Но университету многое нужно для начала учебного года. Сожалею, но ведомства ее императорского величества крайне нерасторопны в этом деле.

– Миша, со всем уважением, давай пока без умных бумаг. А то прямо челобитную принес. Что надо?

Усмешка.

– Петр, друг мой. Нужно – все.

– Чай будешь?

– Буду.

– Вот и славно. Сейчас заварю. А ты быстро придумай мне конкретный ответ, который ты хочешь от меня получить.

– Дело не хитрое. Я ж зачем-то приехал к тебе.

– Рюмочку?

Михайло лишь покачал головой.

– Давай вечером. Ты ж не выгонишь меня в ночь из Ораниенбаума?

– Тебя – нет. Но, в целом, так чаще всего и бывает. Но не для друга семьи.

Чай подан.

Ломоносов вдыхает аромат.

– Божественно. Как Лина?

– Вашими молитвами. Все хорошо. Она скоро подойдет. Пока разбирается с бумагами по петербургским богадельням, а там, сам понимаешь, дел невпроворот. Матушка же там экономию навести хочет. Ищем вот еще где взять денег на Сиротский дом. Мы-то дадим, но это же не вариант на постоянную основу. Нужно искать благодетелей среди общества. Меньше на балы и кутежи потратят. Уверен, что Лина рада тебя будет видеть.

– Жена моя передавала вам искренний привет. Она каждый день молится о вашем здравии.

Киваю.

– Спасибо, Миш. Ей тоже привет от нас с Линой. Так на чем мы с тобой остановились?

– На проблемах. Петр, прости, но мы не готовы к открытию университета.

Вот тоже мне новость.

– В чем проблема? Только прошу тебя, как друга, давай без фантазий типа «во всем». Ты бы не приехал ко мне, если бы не имел своего видения решения.

– Деньги и кадры. Студиозусы в первую очередь. Охочих-то да разумных и так со всей страны везем. Но сколько их возьмешь на казенный кошт? Ассигнований нет толком. А богатая публика особо учиться не хочет. Как минимум у нас. И в России вообще.

Пожимаю плечами.

– Только в деньгах вопрос?

– Не только, – вздыхает Михайло, – немало способных, но малограмотны они. Сразу университет не потянут.

– Эка невидаль, ты же сам этот путь прошел.

– Вот и хочу, чтобы учеба их, как у меня, надолго не затягивалась.

– Что предлагаешь? – смотрю на Ломоносова.

Он вздыхает.

– Школу бы какую для взрослых измыслить, чтобы мы могли там учить, а то, прости, не все как я, не готовы сидеть с малышами.

– Так тебя же не это не остановило, Михайло?

– Меня да, но многим уже самим семью кормить, – досадует ректор, – даже на казенный кошт они учебу с работой не потянут.

Да, вопрос. Нам нужны специалисты. Как можно скорей. И если с азов начинать, то до выпуска лет десять ждать придется. А вот взрослые охотники, даже малограмотные, года за два-три в той же механике разберутся.

– Давай сделаем так, Миш, – решаюсь я, – посмотри, сколько у тебя таких набирается, подумай, кем они могут работать в университете или на наших предприятиях, и организуй вечерние подготовительные курсы, а потом вечерний факультет, денежку на их работу тебе казна выделяет или я, допустим. В разумных пределах, понятно. Ну, если у кого будет с семьей там совсем туго, то и жену его куда прими. Мало ли работы в наших пенатах. Хоть и полы мыть. Тоже деньги в семью. Даром деньги не раздавай. Я против такого. Со своей стороны, могу пособить продуктовыми пайками со своего хозяйства здесь. Обсчитай все, – завершаю тему, – не шикуй, но и не скупись, включи и то, что этих по взрослой пайке хотя бы вечером кормить надо. Будущий ученый, как и художник, должен быть голодным. Это верное утверждение. Но не до полуобморочного состояния, и чтоб дети его не грызли подоконник от голода.

Михайло подобрел. Ему-то, детине двухметровому, приходилось детскими порциями довольствоваться когда-то.

Потяну ли сие? Матушка денег не даст. Это мое баловство. Мои фабрики и мануфактуры только стали давать рост. Мои крепостные деревни под Москвой и Петербургом не давали столько наличности, чтобы я вот просто так мог выдернуть. Сумма, конечно, небольшая, но внеплановая. Их же там будет не два студента. Или переносить открытие «рабфака» на год, пока я не поднакоплю «жирка». А не хотелось бы, раз уж затеялся раньше плана. Повелся на уговоры Ломоносова на свою голову. Знал же, что еще год нужен.

– Ты только все продумай и не спеши, – остужаю порыв Ломоносова, – до начала занятий на дневном две недели, а вечерний мы можем и в октябре открыть, как раз и лаборатории поспеют.

Ректор кивает головой. Грустит. Но довольная улыбка у него не сходит с лица. Ничего, вот сейчас еще супруга моя его запросы проредит.

– Здравствуй, Миша.

Ломоносов тут же перешел на немецкий.

– Здравствуй, Лина.

Они расцеловались.

– Как дома?

– Все хорошо, Лин, спасибо. Лиза передавала тебе привет.

– О, спасибо. Ей тоже.

– Передам.

– Отобедаешь с нами?

– С удовольствием.

Лина дала распоряжения и вновь вернулась к нашему гостю.

– С чем к нам?

– Денег хочу.

Моя жена лишь улыбнулась.

– Неожиданно. На балет, наверное?

– А на что же еще. Только на балет. И башню хочу построить. До неба. Чтоб красиво было. И все чтоб завидовали. И солдата внизу. При орудии. Чтоб все знали, что обязательно надо завидовать сему факту.

Лина поглядела на меня.

– Бредит Миша? Что хочет? Переведи на нормальный язык.

Пожимаю плечами.

– Денег. На университет. И студиозусы голодные. Я пока не видел смету расходов. Уверен, что Миша не стал скромничать. Как, впрочем, и всегда.

Взгляд на Ломоносова. Тот зачастил:

– Лина, все бумаги есть. Петр не пожелал их пока смотреть.

Усмехаюсь.

– Ну, ты еще моей жене на меня пожалуйся.

– Возражаю! Я о науке и образовании пекусь!

– Ага. Исключительно. А то верну я тебя обратно в Итальянский дворец и будешь там колбы мыть.

Кивок.

– И это тоже. Эх, душно мне!

– Окна открыты, если что.

– Прыгнуть?

Пожимаю плечами.

– Тут первый этаж. Твой эпатаж не произведет на нас с Линой никакого впечатления. Ладно, давай свои бумаги. Ты ж не отвяжешься.

– За тем и приехал, государь!

– Угу. Переться в такую даль… Денег все хотите или смерти моей.

– Я твоей смерти точно не хочу!

– Ты не один на белом свете. Давай уже опусы свои.

Получил. Посмотрел.

– Однако!

– Так там еще ведь и на лаборатории, и на оборудование. А так там все скромно.

Отдаю папку Лине.

– Жена, глянь и дай этому нахалу по голове этой папкой.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна бегло просмотрела бумаги.

– Миша, имей совесть. У тебя же есть запасной вариант? Давай его сюда.

Нехотя (с видом оскорбленного научного достоинства). Горестно:

– Ну есть. Вот. Без ножа, Лина, без ножа…

Лина пробежала глазами.

– Скромнее.

Вздох.

– Рвешь по живому. Бог свидетель!

– Бога оставь в покое, Ему и без твоих причитаний есть чем заниматься. Если бы не моя дружба с твоей женой, я бы тебя уже удушила за такие запросы. Предокончательную бумагу можешь даже не показывать. И пару вариантов перед нею. Если ты не помнишь, то это наши с Петром личные деньги, а не казенные ассигнования.

– Понимаю. Вот.

Скептический взгляд.

– Не знаю. Посмотри сам.

Смотрю.

– Миша, тебя пчелы покусали на пасеке?

Короче говоря, через полчаса препирательств хмурый, но довольный Михайло Васильевич Ломоносов изволил повторно согласиться откушать, урвав искомое. Получил далеко не все, что хотел, но и больше, чем рассчитывал.

Научный жук.

Обед был подан на четверых.

Ломоносов с любопытством смотрел, как я и Лина общаемся жестами с Катюшей. Наконец спросил:

– А как вы знаете язык для нее?

Каролина пожала плечами.

– Это Пети изобретение.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 12 августа 1744 года

Мы с Линой сегодня в роли садовников. Нет, у нас есть и штатные садовники, и, вообще, подаренный Матушкой, по случаю свадьбы, огромный дворец и необъятный дворцово-парковый ансамбль не испытывают недостатка ни в рабочих руках, ни в деньгах на его содержание. Дворцовое ведомство весьма-весьма щедро нас финансирует. Я даже большой ремонт и перестройку затеял. Но я не об этом. Это наш с Каролиной сад, и у нас сегодня огромный личный праздник – Зеленая свадьба, как сказали бы в мое время.

Первый месяц со дня нашего венчания!

Почему мы в саду, а не в ресторане? Ну хотя бы потому, что ресторанов тут как-то нет. Почему в праздник копаемся в земле и возимся с кустами, деревьями и цветами? Можем себе позволить и такое, ведь праздник. Наш праздник. Наш сад. И наши цветы.

Обращаюсь по-русски:

– Екатерина Алексеевна, можно обратить ваше драгоценное внимание на персону своего мужа?

Лина разгибается от стрижки куста и оборачивается.

Букет роз. Красивый в меру. Не Голландия, конечно, но сорванный своими руками только что. Прямо здесь, в саду.

– Любимая моя, с праздником!

Она принимает букет и вдыхает аромат цветов.

На немецком:

– Ой, Петер, любимый, ты не забыл!

– Как я мог забыть о нашей первой дате! Почти годовщина!

В России этой традиции еще нет. Ну и что?

– Спасибо, любимый.

Нежно целуемся в райском собственном саду.

Шелест травы за спиной. Оборачиваюсь. Анюта – моя, точнее сказать, наша с Линой горничная.

На русском:

– Да, Аня.

– Государь, стол накрыт. Будут еще приказания?

– На троих?

Кивок.

– Как вы и приказали.

– А где Катя?

– Бегает со щенком по аллеям сада. Позвать?

– Позови. И щенку миску с едой сделай, чтоб не скулил у стола.

Горничная ушла, а мы с Линой остались.

Жена улыбается. Лукаво вопрошает на немецком:

– Так на чем мы тут с тобой остановились?

– Поцелуйчики.

Сад. Праздничный стол на троих. Анюта привела Катю с собакеном. Леопольд вилял хвостом и законно надеялся на что-то вкусненькое с барского, точнее с цесаревического стола. Миска миской, но ведь на столе тоже вкусно пахнет.

Конечно, он свое получит. А Катя взобралась на стул.

На русском:

– Катюш, что тебе положить?

Подношу щепотку пальцев к своему рту и указываю на стол.

Девочка кивает и указывает на вкусняшки. Лина улыбается и накладывает ей в тарелку. Катя слышит все хуже и, как следствие, плохо говорит. Удар головой о каменный пол во время восстания гвардии против узурпаторши (ее матери) не прошел даром.

Потенциальная императрица Всероссийская Екатерина Вторая, с аппетитом и удовольствием вкушает пирожное и запивает его свежим ягодным соком.

Будущая императрица Екатерина Алексеевна потчует воспитанницу вкусностями.

Императрица Елизавета Первая сейчас, вероятно, у себя в Зимнем дворце и правит Империей.

Да, после официальной смерти ее старшего брата Ивана Третьего, именуемого в мое время Иваном Шестым (спасибо верноподданническому прогибу Карамзина), она – потенциальная императрица. До меня. Со мной. Вместо меня. Тут, как бог даст.

Почему Катя у нас в семье? Ну кроме известного христианского человеколюбия? Потому, что это малолетнее чудо – наш смертельный враг. Она – наш приговор, вдруг что. Если старшая ветвь и заговорщики вокруг нее решат избавиться от представителей младшей ветви, то есть от нас и от меня лично.

Катя – наша смерть. Ну, для Лины, может быть, она – просто вырванный язык и монастырь где-то в глухой Сибири, но для нас с Матушкой – точно плаха. Или просто удавка. Поэтому эта милая девочка здесь, в этом уютном саду, и уже стала частью нашей с Линой семьи.

Катя уже освоилась и даже не плачет. Говорить ей трудно, но от фактически глухой другого ожидать невозможно. Я с ней усиленно учу жестовый язык, надо же как-то общаться с воспитанницей. Учу буквам. Она совсем не дура, хоть и мелкая. Схватывает все буквально на лету.

Лина спросила у нее, что ей еще предложить. Жестами, понятно. Она тоже быстро учит язык, благо носитель языка (я) сидит рядом.

Катя кивнула и указала на блюдо с клубникой со сливками.

Конечно, тут же получила. Даже собакену кинула, но тот почему-то не стал есть клубнику. Лизнул сливки и все. Пришлось бросить ему кусок балыка.

Мы занимаемся с ней.

Многие люди думают, что глухонемые не слышат звуков. Это так, но не совсем. Некоторые не слышат совсем, но прекрасно ощущают низкие частоты. Другие их даже слышат. Можно сколько угодно петь песни им прямо в ухо, и они ничего не услышат, а вот гул далекого самолета в небе – услышат. Сам за единокровной теткой не раз такое наблюдал. Дед до войны от бабки ушел, но успел, до своей героической гибели под Москвой, брата и сестру моей маме заделать. Вторая жена деда умерла в сорок втором, тысяча девятьсот который. Дочь ее Лизавету, двухлетнюю, потерявшую слух после скарлатины, забрала моя бабушка, а сына приняли к себе родственники их матери.

Баба Инесса даже в школу для глухих перешла тогда. Потом она лет десять ею руководила. Так и получилось, что бабка учила тетку Лизу и меня языку жестов с двух лет вместе, да и потом я у нее бывал в школе часто.

А Катенька не совсем еще глухая. И, честно сказать, я не знаю, до какой степени прогрессировала ее глухота на самом деле. Медицина тут – одно название. Тем более, как тут опираться на какие-то мутные записи непонятных авторов.

Для них – глухая и глухая. Было бы сказано.

Просвещенный XVIII век темен в своей сути. Вот в массовом сознании немцами считаются все, кто из Европы и не говорит по-русски. А итальянец ты, испанец, француз или англичанин – без разницы. Все сплошь немцы.

И, конечно, вероисповедание. Собственно, наций еще нет как таковых. Поэтому так легко меняются флаги и верность службы для дворян. Нет наций. Просто нет. Язык есть, но многие знают много языков. Служат конкретной короне и государю. Особенно, если корона, которой ты теперь служишь, лояльно или терпимо относится к твоей религии.

Но условный православный грек или грузин – он ведь почти русский. Даже если ты его не понимаешь. А самый верный русской короне Миних – подозрительный немец. Да что там Миних. Я сам тому пример. Для масс и общества Лиза – русская. А я – немец. И ничего с этим не поделать. И Лина – немка. Хоть мы и приняли православие.

К чему я это? С чего завелся?

Да ни с чего, собственно. Читал вечером донесения. После высылки Шетарди кучка, которая кружила вокруг француза, начала примыкать к моей голштинской партии. Да, есть и такая. Сбиваются в кучу немцы и европейцы. А я, типа, их лидер и защитник их интересов. Смешно, но политика и интриги вещи совсем не смешные.

Или вот пример. Мы прекрасные друзья с Лешей Разумовским, князем-супругом императрицы. Мы часто вместе играем в шахматы или в кости. Болтаем. Пьем. Обсуждаем всяко-разно. Но он – лидер русской партии при дворе, а я, соответственно, лидер немецкой.

И гнобившие Ломоносова немецкие академики считают меня своим, а вот русская партия – совсем не обязательно.

И будете смеяться, но я до сих пор говорю по-русски с акцентом. Не могу перестроиться на местный диалект, коих так много. Поэтому все списываю на то, что русский язык для меня не родной.

Утром проснулся и вдруг поймал себя на мысли, что сегодня я думаю на немецком. Нет, в основном, конечно, я думаю на родном мне русском. НА ТОМ РУССКОМ. Из моего будущего. Но факт есть факт – на немецком я тоже думаю. Равно. Про Лину и говорить нечего.

Для всякой династической генеалогии и геральдики мы с Линой и дети наши вовсе никакие не Романовы.

Гольштейн-Готторпы.

Лина еще и из гессенского ответвления Лувенского дома, а те пошли от лотарингских Ренигардов… Ни разу не славян, а вполне, по прародительнице, настоящих Каролингов… Тех самых. От Карла Великого. Мы, Ольденбурги (в моем лице), попроще чем, род Лины, и на двести лет «моложе». Но тоже скорее фризы, как и сам Рюрик, чем венеды.

Но ведь Рюрика призвали? Чем я хуже Рюрика? Или Рюрик не русский? Хоть и варяг.

Запутано все. В моем будущем патриотам было легко рассуждать. Этот русский, а этот – нет. А как понять? Ссыльный Миних – русский или немец? Или русский немец? Или… Короче, потри русского и увидишь татарина. Или немца. Или шведа. А шведа потрешь – русского отыщешь.

Может, финны меня и приняли, что для них я не русский цесаревич, а вполне себе европейский монарх. Пусть и не такого уж большого герцогства. Но зато вполне понятный.

И я не думаю, на каком языке говорю в данный момент. Знаю эти языки примерно одинаково и говорю на них примерно одинаково.

Вопросительно смотрю на Лину.

– Вина?

Любимая жена отрицательно качает головой.

– Лучше чаю.

После свадьбы Лина не пьет спиртное. Делает загадочное лицо и улыбается. Ну, дай бог, как говорится. Она дипломированный доктор и знает, что делает. Я тоже, как вы понимаете, стараюсь. Империи очень нужен наследник. Или наследница. Тут уж как Господь решит.

Общество патриархально. Антон Ульрих показал всем, что не сможет страной править русская по крови баба, при которой в мужьях числится заморский принц. Дед понимал это. И Анна Иоанновна понимала. Тетка потому меня в наследники и вытащила, вместо того, чтобы себе иностранного царственного жениха искать.

В общем, мы с Линой заняты важнейшим государственным делом.

Да, я являюсь наследником престола Всероссийского, но и у меня должен быть свой наследник.

У нас, слава богу, Империя и, слава богу, монархия. Определенность наследования власти должна быть очевидна подданным.

Проблему со старшей ветвью нужно как-то решать, и Лисавета работает над этим. Иоанна уже похоронили.

Да. Нужно решать.

Потенциальная императрица Катюша, с аппетитом поедающая клубнику, не даст соврать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 17 августа 1744 года

Я нашел Лину в саду. Погоды стоят хорошие, чего не посидеть в кресле-то?

– Здравствуй, Петер. Ты как-то утром внезапно исчез, а я проснулась и тебя нет. Что-то случилось?

Целую ее губы (или ее в губы?).

– Нет, любовь моя. Просто не хотел тебя будить. Прошелся по округе с собакой и ружьем. Ефимыч составил мне компанию. Места тут дивные, особенно, если их хорошо знаешь, а наш егерь знает их очень хорошо. Подстрелил вот две куропатки.

Показываю связку трофеев.

Жена усмехается:

– Ты лично подстрелил или доверил Ефимычу?

Устало опускаюсь в плетеное кресло. Набегался с утра по здешним лесам.

– Довольно обидны ваши слова, сударыня. Зачем бы мне эта рисовка? У Ефимыча как раз полная сума. Я же охотник весьма посредственный, что бы обо мне мои подданные ни говорили и как бы мои подвиги под Гельсингфорсом ни превозносили. Единственная удачная охота для меня – это приз женитьбы на тебе.

Лина встала со своего кресла и подняла мою тушку из моего.

– Так я твой приз?

Сказано томно и игриво. Настроение у нее хорошенько хорошо неудовлетворенное.

Киваю.

– Лучший на земле. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

– Не богохульствуй. Гордыня – смертный грех.

Долгий поцелуй.

– Уходим или приказать подать чай?

Качаю головой.

– Уходим. Они все равно не умеют готовить вкусный чай…

…Через пару часов, когда все наши внутрисемейные процедуры были в целом завершены, мы вновь вернулись в наши кресла в уютном саду.

Чай я таки заварил собственноручно, и можно было наслаждаться моментом.

Княгиня поинтересовалась:

– Ты вчера ездил в Петербург. Вернулся поздно, а я уже спала. Что-то случилось?

Неопределенно пожимаю плечами, стараясь не расплескать чай из чашки.

– Солнце, как ты знаешь, Матушка наша на сносях.

Кивок.

– Знаю. Сама такая.

– Я люблю тебя и жду благополучного разрешения от бремени.

– Я каждый день молюсь Богу и Богородице об этом. Так что там Матушка?

– Даже не знаю, что и сказать. Просто срок подходит. Пора ей вот-вот. Но Матушка слишком набрала вес опять. Даст бог, все пройдет хорошо. Но она волнуется. Меня к себе она не подпускает, у нее собственные лейб-медики и лейб-акушеры. Поэтому я могу судить только с их слов, а мне, как ты понимаешь, всего не говорят. Этика, врачебная тайна и все такое. Не дай бог что, я даже не имею всей полноты картины.

* * *

Лина помолчала. Любой доктор, прежде чем назначить лечение, выясняет всю предысторию, включая то, что пил пациент, что ел, когда и как ходил в уборную. И все прочее. Какое лечение было назначено ранее, что пациент принимал в этот день, и ежедневный курс лечения. Фамилию лечащего врача и, желательно, его профессиональную репутацию. Быстрый опрос. Симптомы. Личная пальпация тела пациента. А уж предродовая беременность…

Делали ли все это с императрицей? Вероятно. Но это не точно. Это не первые ее роды. Но Петер чем-то явно обеспокоен.

Великая княгиня невольно положила ладонь на собственный живот.

«Пресвятая Богородица, помоги Матушке. И мне помоги. Я тоже очень боюсь. Уповаю на Петера, науку и на Тебя, Пресвятая Дево».

Лина каждый день в храме. И молится ночью пред иконами. Когда-то она даже фрондировала своей образованностью. Но стоило ей понести, как все в ее душе поменялось. Да, она медик и ученый. Но она и женщина. Сосуд для плода. Она – носительница будущей Жизни.

О том молитвы ее.

Петер так ждет и надеется.

Важно ли это для него политически? Да, важно, но Каролина была уверена, что Петер думает об этом в самую последнюю очередь.

Прибежала Катенька. Точнее, первым прибежал ее мопс, убегая от своей хозяйки. Той было весело, и девочка даже не подумала поздороваться. Просто ухватила яблоко из чаши с фруктами и убежала за собачкой своей дальше. Ей можно. Да и взрослым тоже. Успенский пост кончился, сегодня уже Хлебный спас.

Проводив взглядом воспитанницу, Петер заметил:

– Вроде освоилась?

Лина кивнула.

– Дай бог.

Интересно, как там ее брат?

Кто для них Катенька? Ну, если выбросить из головы всяческий мусор о том, кто, как и при каком условии будет наследовать престол, вдруг что? Нет, Лина вовсе не воспринимала Катеньку как свою дочь. Ее статус в семье ясен и определен изначально – воспитанница. Родня. Но не дочь. Но хорошая и умная девочка. Очень несчастная по жизни. И не она в своих несчастьях виновата. В Европе бы ее уже давно задушили подушкой. Нет ребенка – нет проблемы.

Но Матушка и Петер слишком порядочные и богобоязненные люди, чтобы просто приказать убить ребенка. Петер зимой ей задал прямой вопрос: готова ли она приказать задушить Катеньку? Нет. Она не смогла.

Господи Боже, почему власть так жестока? Чем выше поднимаешься, тем беспощаднее. Это кара Твоя, Господи? За гордыню нашу? Возомнили о себе?

Но они ведь не безжалостные твари. Даже Матушка не смогла просто взять и убить детей Леопольдовны. Та же Катенька бегает в цветущем саду за своим мопсом, а не лежит в могиле. Хорошо если мраморной, а ведь вполне могла лежать и в придорожной канаве, как мертвая крепостная потеряшка. Без отпевания. Закопали бы. И не искал бы никто. Но Петер решил взять опасную девочку к себе. И воспитывать, как собственную дочь.

– О чем задумалась, любовь моя?

Петер явно заметил ее настроение, и ему не понравилось.

– Думаю вот, что заказать тебе на обед. Или самой приготовить?

Но муж не был преисполнен игривости.

– Ты как себя чувствуешь? Запахи всякие не беспокоят?

Жена наследника престола покачала головой.

– Пока нет. Даст бог, я переживу начальную стадию беременности без этого. Но на все воля Его. Я выдержу. Не волнуйся.

Ураган, именуемый Катенькой, вновь ворвался на поляну. Куда делось яблоко – осталось невыясненным. Девочка на секунды остановилась у стола, нахватала в рот клубники и побежала дальше.

Лина усмехнулась. Нет, она грешит. Катенька – хорошая девочка. Умненькая и даже красивая. А не слышит, так на все воля Господа нашего.

– Скажи, любимый муж, а как ты относишься к ма́ульташен, хм-м, пельмен’йам?

* * *

Распогодилось. Мы перенесли трапезу в дом. И только подали чай, прилетел запыхавшийся вестовой.

– Ваше импе…раторское высочество, – глотая воздух начал он, – Петер…бурх топит!

– Седлайте коней, – кричу появившемуся за гостем шталмейстеру, – верховых! Быстро!!!

Останавливаю жестом Лину.

– Присмотри здесь за всем, дорогая, – ей таких зрелищ сейчас не надо. Гибнущая под водой столица – это не райские кущи обозревать. Пусть с Катенькой мопса гоняют по саду.

А мне пора. Я – цесаревич, и не царское это дело, когда твой город топит, чаи гонять.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 8 сентября 1744 года

Сегодня у меня выходной. Суббота. Осенины – Рождество пресвятой Богородицы. Государыне по всем срокам на следующей неделе рожать. Вызвала-таки она с утра Лину посоветовать что или посоветоваться по поводу чего-то. А Разумовский сегодня вот у меня. Мы вместе выгуливаем наш детский сад. Катенька с Марийкой Закревской бегают за мопсом. А мальчишки при нас. Мишка Разумовский с кузенами его Андрейкой и Савкой завороженно смотрят как я из бумаги будущий планер ножницами режу. Еще в мастерскую за рейкой и клеем человека послал. Как-то спонтанно тут у нас небольшой мальчишник образовался. Провожаем компанией «усатых нянь» бабье лето.

Три недели были не дай бог. Санкт-Петербург сильно затопило. Всего-то часа три непогоды. Когда я доскакал, вода уже стала спадать. Но дома в низинах разрушены, люди и скот потопли. Пришлось натуральный лагерь спасателей МЧС с ходу создавать из местных и подручных сил. Но вроде справились. Сегодня вернулся, увидел счастливых детей, и отлегло от сердца.

Захотел им по своей старой пионерской памяти складные самолетики из бумаги показать. А не заладилось. Бумага нынче тяжелая и плотная. Не летят самолетики. Камнем падают в землю. Как и все в моем прогрессорстве. Вроде и знаешь, как сделать, но не летят…

Зато вырезные модели и крыло для планера из плотной бумаги должны быть хорошими. Мой вожатый из кружка «Юный моделист» не даст соврать. Ну, когда родится. Если родится. В любом случае не вижу смысла два века ждать. Небо нам раньше покорится.

Делаю четыре самолетика. Один с «шасси». Подзываю пацанов. Отдаю первый Савке. Он радостный. Перестал меня бояться. А то прошлый раз я сделал ему больно. Пришлось нам встретиться по циркумцизийному поводу. Ему, закономерно, не понравилось. Но, слава богу, Савка жив, здоров, бодро лопочет на своей смеси германского с малоросским.

– Дяку, дир фетер, – говорит бастард мужу сестры Разумовского скромно.

Раздаю самолетики его братишкам.

– Не торопитесь, сейчас покажу, как самолетики запускать.

Кивают Мишка с Андрейкой.

Беру руку Савватия, ставлю с моделью как надо.

– Держи, потом так же, как я, запустишь.

– Добре, фетер, – кивая говорит Савка.

Плавно запускаю свою модель. Ее подхватывает ветерок. И несет вдаль.

Детвора восторженно смотрит. За моделью устремляется с лаем Лео, а за ним весело визжа и девочки.

Мальчишки запускают свои. Андрейка спешит и встречный поток быстро прижимает его «борт» к земле. У Мишки лучше. Его модель нарывается на встречный ветер и стоит некоторое время на месте, прежде чем упасть. Савка же подзадержался, выполнил все, как я показал, в точности и в поток попал. Так что его лайнер поднимается высоко и летит метров тридцать, падая у ног спешившего к нам Степана. Тот подносит к нам самолетик. Вижу, что его глаза горят. Похоже, что зря я обещал его жене «отдалить Степушку от шаров этих». Но самолет же не шар? Да и планер тоже. Так что прости, Катарина, так получилось.

– Горазд ты, Петро, диковины разные выгадывать, – говорит, поглядывая за детьми, Алексей Григорьевич.

– Да, ваше императорское высочество, – поддакивает Нартов, – это же каким розмыслом надо быть, чтоб такое из бумаги вырезать?

– Да полно вам, там же все просто.

Мужики скептически кивают мне головами. Нартов отдает самолетик Савке. Тот стремглав улетает к товарищам, которые уже с девчатами начали соревнования на полетную дальность.

– Я тут рейку, как просил, и клей принес, – отрывает меня Степан от наблюдения «гонок».

– Давай, сделаю я и тебе планер, – говорю я, улыбаясь.

Быстро вырезаю крылья, киль, фюзеляж. Из бумаги, она у меня плотная. Так что центровка не должна нарушиться от того, что нос не из фанеры, которой здесь нет. Тоже придется делать.

Склеиваю, соединяю. Вот он родной «1953»!

Ну, почти.

Здесь «1744» будут звать модель.

Мальчишки осерчали на девчонок. Леопольд умудрился уже второй самолетик на лету порвать. Мишка наседает. Савка же закрывает сестру и «сестру». Андрейка мал чтоб понимать. А у Савки, похоже, чуткое сердце.

– Мишка, кончать бузу! – кричит Разумовский.

– Идите новую модель смотреть, – говорю громко.

Назревавшая ссора сворачивается, и все дети бегут к нам вместе.

Подсохла. Под внимательным взглядом Нартова проверяю центровку. В фюзеляж приходится немного еще бумаги добавить. Готово.

– Степан, подержи мопса, – говорю Нартову.

Тот берет Лео на руки, и пес начинает его вылизывать. Катя смотрит на щенка. Тронув, подзываю ее. Руками объясняю, что сейчас вместе будем модель запускать. Она не сразу понимает, но радуется. Принимаю ее на плечо. Тяжеленькая уже. Поднимаю модель. Вкладываю ее в руку «дочки». Фиксирую своей. На попутный ветер запускаю.

Катя смотрит завороженно. И Мишка с Андрейкой, и Савка. И Андрей Григорьевич со Степаном. Да что уже там, и я сам. Ветер как по волнам несет мечту детства.

И моего. И их теперь тоже.

Не знаю, увижу ли сам. Но эти дети будут летать. Все для их счастья сделаю. После своих будущих наследников, конечно.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 23 октября 1744 года

– С чем пожаловал, повелитель Зла и Дух Теней?

Корф, конечно, не знает о Булгакове, не знает о Гете, но смысл улавливает довольно точно. И черный плащ ему всегда к лицу.

– Я просто делаю свою работу, Петер. Ты же не выгонишь в ночь старого собутыльника?

– Николай, я всегда рад тебе. В конце концов, именно ты вытащил мою задницу из Голштинии.

Усмешка.

– И, заметь, доставил твою задницу в Петербург без единой царапины. Ты даже не отравился по дороге.

– О, да. Не то что покойный де Брилли.

Кивок.

– Да, скушал видно что-то скоромное. Не зашло в организм.

– Скоромное – это ты имеешь в виду ту лошадь, которая его лягнула, так что бедный французишка помер к утру? В организм не зашло, но организм ему напрочь отбило.

Граф пожал плечами.

– На все воля Божья.

– Так с чем пожаловал? Не поверю, что в гости или мимо ехал. А вот, кстати, и моя супруга. Дорогая, позволь тебе еще раз отрекомендовать подполковника графа Николая Корфа.

Лина кивнула.

– Здравствуй, Клаус. Отужинаешь с нами?

– Конечно. Почту за честь.

К итогу ужина я вновь повторил вопрос:

– Так что, Никки?

Граф промокнул салфеткой губы.

– Матушка хочет устроить встречу 1745 года от Рождества Христова в Ораниенбауме. То есть у вас. Со всеми гостями и всем, что причитается.

Интересное кино. С чего такая честь?

Дворец у меня большой, но я здесь проторчал все лето. Насекомых откормил. На зиму (пока Итальянский мой перестраивается) матушка, месяц как, отписала мне бывший дворец Остермана на Сенатской площади. А теперь, значит, привязывает меня здесь?

Корф завершил мысль:

– Вот она меня и прислала. В части поговорить и обеспечить безопасность.

Интересно, а она не могла мне это сказать лично? Я почти каждый день у нее бываю. Вчера вот крестили сестренку двоюродную мою – Анну. А тут вдруг целый Корф.

Опять игры. Опять. А Корф… Ну что Корф? Самый доверенный человек императрицы. Да и Ушакову пора на покой из его Тайной канцелярии.

– Никки, составишь мне спарринг с утра? Давно не было достойного партнера.

Граф с сомнением смотрит на меня.

– Только на тренировочных шпагах. Не на рапирах. Порежешься еще, а я потом буду краснеть перед Матушкой.

Киваю.

– Что ж, изволь.

Отпиваю из бокала.

Да, время летит быстро. Особенно в юности. Вроде только приехал, а уже скоро Новый год.

Год 1745-й.