За три недели мы обработали категории «Верования», «Эмоции», «Деньги», «Детство». Соберись, говорю я себе, добавляя данные о том, как деньги влияют на язык. Люди больше не отвечают «Хорошо» на вопрос «Как дела?», а чаще говорят «Дел полно» или «Устал», и это связано с идеей о том, что время имеет свою цену.

Соберись. Данные об информационной грамотности. При виде чисел проникаешься доверием.

Соберись. Данные о том, как меняется печаль.

Добавляю сколько могу и, раз уж мне известно, что так можно, жму на «Мастер». Приятно видеть собранные в одном месте данные. Как они упорядочены, обширны и подчинены цели; информация превращается в своего рода искусство. Для меня, по крайней мере.

Этим утром я жму на кнопку кофе-машины и устраиваюсь за столом, дожидаясь следующей категории. Открываю «Мастер» и не могу не отметить, что неоново-розовый продолжает бездельничать и добавляет меньше остальных, потому что все еще собирает данные из физического мира. Не пора ли Крису вмешаться? Меня тревожит, что Крис никак не реагирует, особенно если учесть, что у нас такие низкие показатели – в среднем около 71 % эффективности.

Отхлебываю кофе – приятно, как глоток солнца, – и думаю: а может, и хорошо, что у нас низкие показатели, что мы отстаем в сборе данных. Так у меня появится шанс показать себя. Восполнить нехватку.

Представляю себя в будущем: маленькая фигурка за работой допоздна, руки-ноги исхудали от стресса, взгляд сосредоточенно остекленевший. Вот она я: физическое торжество целеустремленности. Достигаю пределов, о которых большинство даже не помышляет.

Вот меня забирает из Нью-Йорка в Миннеаполис сияющий транспортер: одежда на мне болтается, может, даже лицо грязное. Мешки под глазами – свидетельства самоотдачи. Новостные каналы умоляют об интервью: расскажите, как вы это сделали? Как вытянули такой сложный проект? Как создали друга для всех, используя такие ограниченные ресурсы? Как?…

Блям.

Грезы рассеиваются. На экране всплывает сообщение от Криса. Десять ноль-ноль. Ну, он хотя бы предсказуем.

Хочу обсудить с ним, как нам улучшить работу, данные других консультантов, но пока не знаю, как к нему обратиться, а между тем он уже разглагольствует о том, как яичница отражает индивидуальность типа Б. Не успеваю я ответить, он желает мне удачи и кидает ссылку на программу данных. Открываю ее и вижу новую категорию – «Еда», и снова ныряю в портал, горя желанием улучшить показатели нашей эффективности.

В Сети я нахожу тысячи фотографий едящих людей. Они кусают, жуют, хлюпают. Улыбаются и держат в руках миску со спагетти – словно позируют с другом. В «Доме» женщина подцепила суши палочками, подпись «Королева суши». В комментах люди сходят с ума.

ОМГ, ты правда как будто королева суши!

Так на тебя похоже!

Обожаю такое, обожаю тебя.

Ты – то, что ты ешь, отвечает она с подмигивающим эмодзи.

Не знаю, как можно описывать себя посредством суши и подходят ли такие данные для Вики. На первый взгляд иррелевантно: как можно быть королевой блюда азиатской кухни? Но может, так она раскрывается с какой-то важной стороны? Если она провозгласила себя повелительницей суши, может, она жаждет власти? А может, круто связывать свою идентичность с шариком риса и ломтиком сырой рыбы? Помещаю пост и комменты в программу данных.

Добавляю исследование по нутрициологии, проведенное в начальной школе, с детьми из разных районов, и групповой чат, где участники коллективно пришли к выводу, что шоколадный сироп – вот это жизнь. Я брожу среди кибертако. Плаваю в пиксельном имбирно-чесночном супе. Так углубилась в контент про еду, что снова забыла пообедать. Только когда Вероника вечером приходит домой и раскидывает везде свои вещи, мой желудок вежливо булькает, как будто напоминая о себе.

Наконец-то я двигаюсь в хорошем темпе. Я либо надеваю нормальную одежду и еду на метро в офис, либо прямо в пижаме шаркаю на кухню, чтобы сделать кофе. Не важно, где я, исследования – моя стихия.

Иногда это происходит в офисе. Я вся в работе, но Джанет и Тору влетают вихрем, задают вопросы, раздают указания и созывают внезапные летучки.

На летучках показывают презентации о ви́дении компании, Джанет все говорит и никогда не переходит к сути. Странно. Не хватает структуры – в Программе мы знали, чего от нас ждут в каждый конкретный час, и не было места импровизациям на лету, – но не только в этом дело: я как будто все жду, когда в центре спирали ее долгих речей что-то проявится, но нет.

Сегодня после такого вот долгого собрания я иду в кухню за добавкой кофе и в изумлении вижу, что Финансист и Пронзительная Хохотушка держатся за руки. Они тут же расцепляются и принимаются шарить в шкафчиках. Я молча подливаю себе кофе, ухожу за свой стол, и моя кружка заливается дымчато-красным.

* * *

Розовые данные в «Мастере» начинают меня нервировать. Я захожу порадоваться, как много данных я собрала, но в глаза упорно лезет настырный розовый. Его данные неожиданно подробны, и сегодня, пока я их скроллю, в голове всплывает досадливая мысль: «А вдруг это хорошо?»

Маша говорил, что обучение – это бесконечное дерзание. Сам он приверженец порядка и систематизации, но все равно настаивал, что нужно уметь адаптироваться. Нельзя зацикливаться на процессе – надо уметь взглянуть на него со стороны.

Встаю и меряю шагами нашу кухню-гостиную, обмозговывая это все. Кажется, я наконец-то понимаю, что имел в виду Маша. Даже если мой метод собирать данные хорош, все же стоит разобраться, как работает новая, незнакомая мне тактика. Или доказать, что она не работает. Снова кошусь на «Мастер», хватаю пальто и выбегаю на улицу.

Холодный ветер мгновенно пробирает до дрожи, а я не подумала, куда идти, что делать и даже как собрать опытные данные из реального мира. Стою на тротуаре, парализованная, а паника выбивает стаккато в жилах.

Розовый консультант учился этому или просто придумывает на ходу? Есть ли у него план? Откуда он знает, куда идти?

Все хорошо, говорю я себе. Можно взять новый сценарий и применить к нему мои навыки, а значит, у меня есть пространство для развития. Кроме того, я провела сотни часов в комнате наблюдения. Здесь будет то же самое, только в реальной жизни. Неконтролируемая среда, но я все равно смогу использовать свои навыки. Можно прийти, понаблюдать, сделать заметки, уйти. Нужно только найти людей.

«Карты» ведут меня на улицу в нескольких кварталах от дома; там несутся машины, обдавая меня воздухом, и мигают при свете дня флюоресцентные короба витрин. Улица похожа на те, что дома. Такие же чистые фасады, большие магазины, в высоких стеклянных витринах вращается одежда. Мужчина в черном шарфе тянется к дисплею, на котором танцуют сальсу два манекена. Он прижимает палец к стеклу и выбирает одну вещь, вторую, третью.

Что-то в его глубоко посаженных булавочных глазках или в том, как агрессивно он давит пальцем на экран, настораживает. Но я собираю данные для категории «Еда», поэтому иду дальше. Лучше найти тех, кто ест. Ресторанов тут полно, однако везде, куда я заглядываю, дроны пакуют биоразлагаемые коробки и запускают в воздух, тихонько гудя.

Спустя почти вечность натыкаюсь на дайнер[4] в переулке и удивляюсь. Внутри все такое ржавое и тусклое, что я едва не прохожу мимо. Такие еще остались? Я про них только читала.

Нарезаю круги, заглядываю в окно и вижу в основном свое отражение, которое пялится на меня, робкое и встревоженное. Я и забыла, что под пальто у меня пижама.

На четвертом круге вхожу.

С потолка веет теплым воздухом, я ищу экран для заказов, но вижу только расшатанные столики и сидящих людей. Откуда они взялись? Маленькая табличка на стене сообщает, что заведение работает уже более ста семидесяти пяти лет.

– Входи, входи. – Я подскакиваю от неожиданности, когда ко мне приближается пышнотелая женщина.

Озираюсь, но вроде бы она обращается ко мне. У нее характерный акцент, и я роюсь в памяти. Восточная Европа? Может, русский.

– Только глянь-ка, кожа да кости. Прямо по адресу.

Озадаченно смотрю на женщину: почему она обсуждает мое телосложение? И раз уж на то пошло, почему в таких выражениях?

– Идем, – говорит она.

Иду за ней к кабинке у окна. Там истертые бордовые подушки.

– Садись, – командует она.

Не знаю, что еще сделать, и сажусь.

– Ты одна? – спрашивает она.

– Да. Одна. В смысле, я. Только я.

Пытаюсь вдохнуть. Не ожидала, что мне придется с кем-то разговаривать; я планировала только наблюдать.

– Без проблем, деточка, – говорит она и уходит, оставляя мне большую прямоугольную пластиковую штуку, которая раскладывается вверх и вбок.

Деточка? Зачем называть деточкой человека двадцати семи лет? Смотрю на складную пластиковую штуку, которую она сунула мне в руки, и до меня медленно доходит, что это список блюд, и они, кажется, разделены по категориям. Зачем она мне это дала? Если я положу это на стол, будет очень невежливо? Я смотрю по сторонам, и тут до меня доходит: это же настоящее олдскульное меню. Я только в онлайне на фотографиях видела такие артефакты. Восхитительно. И примитивно – еда рассортирована по категориям на ламинированном листе. Кладу его на стол, и женщина снова подходит:

– Что будешь?

Наверное, стоит заказать что-нибудь, раз уж она обратила внимание на мои кости, но я не знаю что. Хорошо бы она предложила что-нибудь, что мне понравится, вот как «Еда» в телефоне.

– Яичницу? – подсказывает она.

– Нет, спасибо.

– Вафлю?

– Нет, спасибо.

– Тост с арахисовым маслом?

Да сколько можно. Я соглашаюсь.

– Да, – говорю я, но она не двигается.

Я начинаю сомневаться в своем выборе. Может, стоило прочитать все варианты. Я вспоминаю ресерч для Вики и что шоколадный сироп – вот это жизнь.

– И можно еще шоколадный сироп?

Она озабоченно кивает и уходит. Никто никогда прежде не осуждал мои заказы. Это же вроде как интимное – знать, что ест другой человек. Оглядываю комнату и замечаю компанию женщин лет семидесяти – они сгрудились вокруг одного телефона и неудержимо хихикают. За другим столиком двое подростков спорят, кто съест последний оладушек.

Наконец, спустя целых шесть минут женщина возвращается с тарелкой, где лежит ломоть поджаренного хлеба, шарик арахисового масла и керамическая мисочка с блестящим шоколадным сиропом. При виде всего этого у меня текут слюнки. Размазываю все по горячему хлебу и поднимаю глаза к потолку, ослепленная первым кусочком. Когда вкусы сталкиваются друг с другом, я понимаю, пусть всего на мгновение, почему еда может быть характеристикой идентичности и откуда взялись многие тысячи записей о том, кто что мечтает съесть.

Когда я приканчиваю первый ломоть, женщина приносит еще один, и еще. Из динамика в углу доносится приятный джаз. Легонько царапают по тарелкам ножи, скрипят по полу ножки стульев, когда кто-то отодвигается от стола. Пахнет омлетом. Соль, масло, нота сладкого сиропа. Звенят чашки, что-то шипит, а русская женщина кружит по залу, разносит еду и всех называет «деточка».

Только выйдя из дайнера, я понимаю, насколько объелась. В жизни не знала, что арахисовое масло может быть таким нежным, а ведь я пробовала его раньше, да? Никогда не думала, что шоколадный сироп блестит под лампой. Или что слушать музыку во время еды так приятно. Чувства обострились от запаха, шума, от людей! Так много людей в одном месте.

В животе тяжесть, но шаги мои легки. Последние лучи солнца медленно тают, целуя тротуар. Не думала, что так поздно. Взбегаю на крыльцо, закрываю за собой дверь квартиры, все еще в эйфории. И тут мой экран мигает с колченогого кухонного стола. И я как будто тону. Проверяю программу данных на телефоне и понимаю, что сегодня ничего не загрузила, вообще ничегошеньки.

Мне становится жарко. Меня распирает. Озираюсь – квартира завалена хламом, невыносимо допотопные предметы не сочетаются между собой. Сегодня я так отвлеклась, что не вынесла из дайнера никаких данных.

В ванной я брызгаю водой в лицо и, подняв взгляд, фокусируюсь на подбородке, где собираются капли, лишь бы не смотреть себе в глаза. А потом скорее сажусь за экран, загораживаюсь им со всех сторон и возвращаюсь на портал, чтобы наверстать упущенное.