Я узнала о Программе, когда мне было тринадцать. Мы только переехали в Миннеаполис, по непонятным мне причинам. Синди и Грег постоянно переезжали, когда я была маленькая: выбирали новые места в надежде оживить монотонные дни.
Но Миннеаполис их вроде бы устроил. Их притягивали бесчисленные перспективы Среднего Запада, шанс сделать что-нибудь со своей жизнью, хотя я ни разу не видела, чтобы они этим шансом воспользовались. Наверное, им нравилось думать, что они могут, если захотят, стать людьми, которые ходят на званые ужины, прогуливаются после бокала вина, заглядывают в музеи просто для удовольствия. Мне тоже хотелось, чтобы они были такими людьми, а не такими, кто только хочет ими быть.
Поняв, что мы там задержимся, я записалась в беговую команду. Мне нравилось проверять, как далеко я смогу убежать после школы, на сколько хватит легких. В этом, казалось мне, было что-то стоическое. Интересно наблюдать за телом на пороге коллапса, и каким властным, каким жестоким может быть разум. Мы бегали по стадиону после уроков, потом все расходились по домам, а я продолжала бегать.
Однажды я забежала дальше, чем обычно, и остановилась на мосту возле огромного кампуса с высокими серебристыми зданиями. Я пыталась отдышаться и смотрела, как по кампусу ходят люди в черном. Целеустремленно, расправив плечи и высоко подняв голову. Шагают быстро, увлеченные разговором. Не знаю, как объяснить, но даже издалека я ощутила разницу. Даже с моста почувствовала их энергию.
Я бегом вернулась домой и принялась искать информацию. Руки и ноги едва шевелились от усталости, но я все читала и читала. Оказалось, это Исследовательская Программа мирового уровня. Я прочитала про миссию, классы, преподавателей, проекты и награды. Посмотрела видео про студентов, которые проводили новаторские исследования и создавали реальность, в которой все остальные просто существовали.
Студенты и преподаватели говорили с такой страстью, какую я мало у каких взрослых видела. Как будто им разрешили проявлять любопытство и задавать вопросы. Позволили творить. Сама того не подозревая, именно это я искала.
Узнав об этой Программе, я уже не хотела ни в какую другую. Чем больше я читала, тем отчетливее понимала: я сделаю все, что в моих силах, чтобы меня приняли.
Так, хватит!
Спрыгиваю с кровати в новой незнакомой комнате. Кровь отливает от головы, и стены кружатся. Слишком быстро встала, но воспоминания навели на мысль о том, откуда я пришла, о том, что у меня есть прошлое, а значит, если запустить поиск по своему имени, я найду какие-нибудь новости, хотя бы объявление из Программы – куда распределили нашу когорту и чем мы занимаемся.
Дальше я смогу отследить свой путь до этой компании, а от компании – к другим сотрудникам. Когда все разузнаю, у меня будет больше контекста, больше ответов. Я выясню, чем мы тут на самом деле заняты и кто такие Джанет и Тору.
Вбиваю свое имя, ожидая увидеть исследования, где я была соавтором, конкурсы, которые выиграла, фотки из моего профайла и с того ужасного забега (я хотела попросить, чтобы их удалили), объявление о Распределении, но ничего подобного. Вбиваю свое имя снова и снова. Но, если верить «Поиску», меня никогда не существовало.
На следующий день календарь напоминает, что я работаю из дома, хотя все еще понятия не имею, что именно предстоит делать. Когда Вероника клац-клац-клацает каблуками по коридору и выходит из квартиры, я беспрепятственно перебираюсь в маленькую кухню-гостиную и приступаю к обустройству рабочего места. Смахнуть крошки с шаткого белого стола, поставить посередине экран. Финальный штрих – положить рядом и тщательно выровнять телефон.
И что теперь? Несколько раз обхожу квартиру. Я не привыкла к праздности. Можно ли так и застрять? Никогда ничего не делать? Где разница между чем-то и ничем? Или это всего лишь субъективное мнение?
Свалиться в черную дыру экзистенциальных размышлений я не успеваю, потому что на экране появляется сообщение от некоего Криса. Я навожу курсор на имя и выясняю, что он глава отдела данных. И вероятно, мой босс.
Сообщение Криса сбивает с толку. Проглядываю текст, встаю, открываю все шкафчики на кухне и обозреваю груды чашек, мисок и столовых приборов. Не хочу, чтобы меня заинтересовало это странное сообщение от этого странного человека. Но любопытство же не всегда вопрос долга? Каждым хорошим исследователем движет глубинное любопытство, правда же? Закрываю шкафчики, сажусь за стол, наклоняюсь ближе и снова читаю сообщение.
Если подумать, человек – это совокупность переживаний. Каждый день нас формируют те, кого мы встречаем, то, что видим, слышим, принятые нами решения и так далее.
Поскольку наша цель – сделать Вики другом, ИИ должен понимать все виды человеческого опыта и сопереживать им. По сути, он должен стать похожим на человека.
Вот тут-то и понадобишься ты. Я буду поручать тебе собирать данные и опыт для определенных категорий. Ты будешь загружать результаты своего ресерча в программу данных, а она потом преобразует их в подходящий для Вики формат.
Обрати внимание, что на время проекта твоя личная информация была заархивирована. Как только мы завершим работу, все восстановится как было.
Неудивительно, что мои запросы не принесли результатов. Пожалуй, есть смысл избавиться от предвзятости, не смешивать наши данные и те, что мы собираем. Я чувствую толику уважения к этому Крису, хотя ему не мешало бы научиться лаконичности.
Дочитываю, закрываю письмо, и тут автоматически загружается программа данных, перенаправляя меня на страницу с черными квадратами. В лаборатории мы использовали похожую программу, так что интерфейс знакомый. Судя по всему, тут можно добавлять ссылки, сортировать комментарии, выделять и отмечать важные аспекты. Можно загружать изображения, видео и записи, а мой телефон синхронизируется автоматически.
Когда я печатаю в одном из полей, буквы появляются фиолетовые, а не белые. Прекрасный, насыщенный аметистовый цвет.
Играюсь с программой данных, и вроде бы я уже все освоила, но тут жму на какую-то кнопку, которая запускает оповещение безопасности, и экран вопит: Тревога! Тревога! Тревога рифмуется с дорога! Не пей прокисшего грога! У меня нет рога, потому что я тревога!
С подоконника срывается птица. Я быстро выхожу из программы данных, запомнив эту кнопку на будущее.
«Представь, что каждый проект – это человек», – сказал мне однажды Маша, пока мы смотрели, как в комнате наблюдения ребенок разговаривает с роботизированной мышью.
Великолепная комната, моя любимая. Ее можно было настроить так, чтобы она воспроизводила любой интерьер, и, что лучше всего, можно было наблюдать сквозь стены.
Для того исследования я настроила комнату наблюдения так, чтобы дети попали в приятную, знакомую обстановку детского сада. Мы изучали, как влияет игра на их развитие, и мыши были запрограммированы взаимодействовать с объектом больше или меньше, в зависимости от тестовой группы.
Я хорошо помню тот проект, потому что Маша впервые позволил мне вести и именно тогда преподал мне важнейший урок о том, как быть исследователем. Я делала записи, когда он возник рядом и стал разглядывать ребенка в комнате. Посмотрел на мальчика и мышь, потом на мои записи. На мальчика, на записи, на мышь, на записи.
– В чем смысл этого исследования? – спросил он, и я дословно повторила то, что мы написали в заявке.
– Нет. – Он покачал головой. – Мысли шире, Ли. Какова причина этого исследования? Почему это важно?
Помню, как сильно мне хотелось ответить правильно, но я не знала, что сказать. После долгой паузы он повернулся к комнате с ребенком:
– Когда смотришь на мальчика, не видишь его руку или нос. Видишь мальчика, который хочет играть. Любое исследование больше, чем просто сумма его частей. У любого проекта есть своя причина для существования, так же как у этого мальчика. Как у тебя и меня.
Маша говорил медленно, и я ловила каждое слово, не отрываясь смотрела на его профиль, наблюдала, как ледяные голубые глаза следят за ребенком.
– Глядя на эту комнату, не ищи данные для публикации. Не делай заметки ради заметок. Учись относиться к проекту как к человеку. Узнай, чего проект хочет, зачем существует, ищи истинные причины его появления – и тогда найдешь лучший способ его реализовать.
И вот я разглядываю старомодную эклектичную квартиру. Потертый зеленый диван. Громоздкие шкафы. Несмотря ни на что, стараюсь сосредоточиться. Если я смогу отнестись к проекту «Вики» как к человеку, возможно, примирюсь с Распределением. Если разберусь, что стоит за этим квестом с искусственным другом, может, мне удастся решить задачу быстрее и выбраться отсюда.
Проблема в том, что я поверить не могу, что ИИ типа Вики еще не создан.
Должно же быть что-то подобное; я точно с чем-то таким уже сталкивалась. Запускаю поиск и нахожу сотни ИИ в разных отраслях, для разных целей и услуг, но выясняется, что ни один из них не смог стать настоящим другом. Кажется, я вот-вот пойму. Пойму, для чего мы здесь, зачем все это.
Проект «Вики» хочет запуститься и работать, это само собой, но должна быть более глубинная причина. Я знаю, чувствую, но никак не ухвачу суть.
Снимаю наушники и разминаю спину, так что позвонки щелкают, нарушая тишину и напоминая, как тут тихо. Над холодильником на стене маленькая черная точка. Вероника вчера принесла домой звуковой поглотитель. Наверное, ей нужно тестировать новые продукты, чтобы потом их предлагать.
Поглотитель не больше моей ладони, высасывает из комнаты внешний шум, чтобы мы не слышали гудки, грузовики и разговоры прохожих. Вероника говорит, это здорово, потому что, когда она смотрит телевизор, они ей мешают. К тому же ее нервируют «скорые», объяснила она, с усилием мышц прилепляя девайс на стену.
Раньше мне нравилась тишина, но в этой квартире она тяжелая. С этой штукой на стене слышно только отсутствие. Звенящая пустота, где есть только я и воздух.
Поворачиваюсь к экрану, чтобы выяснить, зачем понадобилось создавать искусственного друга, и тут всплывает сообщение.
крис [10:00]
доброе утро, ли
как прошли выходные?
ли [10:00]
хорошо
а у тебя?
крис [10:01]
круто, круто
были на концерте в Бодеге
новая точка прямо под магазином на Линдене
годная
барабанные перепонки чуть не лопнули,
но в хорошем смысле
ли [10:02]
круто
крис [10:03]
любишь панк-рок?
ли [10:03]
конечно
крис [10:04]
тогда послушай вот это
скажи как тебе
[Spritzy.m43]
ли [10:04]
ок
Ссылка нетерпеливо ерзает на экране, я жму на нее, с экрана выплескивается шум. Вопли, звон, грохот, барабаны. Эхо разносится по квартирке, и я быстро выключаю звук, сижу пару секунд, потом включаю снова – а вдруг это какой-то тест и Крис видит, дослушала я до конца или нет. Истошно воет какофония. Вот так мы теперь получаем задания?
Когда песня наконец-то стихает до сердитого шепота, пишу Крису.
ли [10:06]
вполне себе
крис [10:06]
норм??
в следующий раз тогда идем с нами
ли [10:07]
отлично
крис [10:08]
кул кул отлично
значит, первая категория «коммуникация»
не просто данные о том, как люди разговаривают
но где, почему, когда…
всё вообще
вопросы?
ли [10:08]
нет
отлично
В программе данных мне назначен новый раздел – «Коммуникация». Белый курсор Криса мигает пару раз и пропадает, оставляя меня наедине с пустой черной ячейкой, которая так и ждет, чтобы ее наполнили.
Расширяю экран вверх и в стороны, чтобы он был вокруг меня. Заныриваю, открывая разнообразные базы данных, с которыми работала раньше. В каждой вбиваю: «как люди коммуницируют». Тут же загружается тысяча ссылок. Как сказать что-то не словами, а фырканьем. Как стать человеком, которому люди хотят доверить свои тайны. Как подбодрить собеседника. Как давать и принимать советы.
Каждый запрос ведет к следующему. Так приятно и успокоительно рыться в архивах, базах данных и порталах – точно снова глубоко вдохнуть после нескольких дней без воздуха. Этому меня учили, и кажется, что только это и важно. Собираю все доступные данные. Забываю про обед. Забываю, где я. Проходят часы, и снаружи, укутывая город в тусклый бархатный свет, наступает вечер.
Уже поздно, но я ни капельки не устала. Спустя часы парсинга я бодра. Но есть что-то еще – знакомое беспокойство.
Иду к себе в комнату, отыскиваю беговые кроссовки, натягиваю. В Программе у нас был фитнес по расписанию и чудесный зал с тренажерами. Я годами не бегала на улице, в последний раз – когда жила с Синди и Грегом.
Начав бежать, я могу продолжать вечно. Мне хорошо и свободно. Оказывается, я скучала по этим ощущениям: словно сухой картон в горле, когда телу не хватает кислорода, каждый шаг глухо отзывается в суставах. Я забыла, как освежает недостаток воздуха.
Проношусь по районам, где никогда не бывала, и в нескольких милях от дома замечаю, что здания здесь совсем другие. Из ржавого металла, сияющего алюминия или крошащегося камня. Высокие и узкие, приплюснутые и широкие. У одного на остроконечной крыше присела статуя дряхлого ангела с раскинутыми крыльями. Столько лет жить в одном месте – теперь каждая деталь дарит ощущение новизны. Обращает на себя внимание.
В квартире на другой стороне улицы включается свет – там кто-то ходит туда-сюда. Вспоминаю, как впервые увидела Машу во плоти. В первую неделю в Программе я гуляла поздно вечером по кампусу, чтобы освоиться, завернула за угол в пустом крыле и увидела силуэт в конце коридора за стеклянной дверью. Кто-то работал за полночь – стоял перед экраном, увлеченно передвигал на нем объекты.
Маша. Человек, у которого столько идей и так мало времени их воплощать. Прославленный ученый-бихевиорист – в том числе из-за него люди и стремились попасть в эту Программу. В его лаборатории не только учились – это был полноценный исследовательский центр. Его работы не пылились в архивах – они очевидно влияли на жизнь людей.
Помню, как читала, что одно из его ранних исследований мимимишности трансформировало систему образования для маленьких детей. Маша выяснил, что способность детей фокусироваться увеличивается с высвобождением в мозгу химических веществ, которые образуются при виде щеночка или котика в смокинге.
Помню, как читала его исследования про серотонин и норадреналин, о том, что движение в определенных интервалах гормональных циклов может уменьшить печаль и чувство потери. Его применили в программе фитнеса: разработали упражнения для людей с диагностированной депрессией. И это помогло миллионам.
Конечно, о Машиных работах я знала все еще до поступления в Программу. И знала, что только избранные попадают в его лабораторию, в основном на старших курсах. Но через три недели после поступления все преподаватели представили списки, и в Машином было четверо шестикурсников, один пятикурсник и я. Единственный первогодок на стажировке у Маши за всю историю программы.
Я бегу, и подошвы стучат по мостовой, задавая ритм мыслям. Поворачиваю за угол и пролетаю мимо темных магазинов: ставни опущены и заперты. Сонно мигают пара неоновых вывесок.
Скучаю ли я по Маше?
Разумеется, нет.
Я знала, что после выпуска все изменится. У него появятся новые студенты и новые эксперименты, уже без меня. А у меня будет мое Распределение.
И все же он везде мне мерещится: его жилистые руки в тусклом, сыром свете подземки по утрам, его высокая фигура в уличной толпе после работы.
Однажды я услышала раскатистый смех (только он так смеется); сердце екнуло, я оглянулась и увидела низкого, полного мужчину, смеющегося в гарнитуру телефона. Ничего общего не было у него с Машей, которого серебристые волосы и точеные нордические черты молодили, хотя ему было уже сильно за шестьдесят. Разум меня подводит.
«Проблема, – думаю я, перепрыгивая трещину на асфальте, – в том, что я в фазе адаптации. Фронтальная кора работает с перегрузками и жаждет видеть знакомое, а не эти чужие, разбитые тротуары».
Я просто привыкла к лаборатории и к тому, что Маша всегда рядом и с ним можно обсудить идеи, особенно если я застряла с проектом. Он первый внушил мне, что мои вопросы имеют значение, первый, кто принял всерьез мою любознательность. И он был так не похож на Синди и Грега, уставших от всего.
Мерцают уличные фонари, освещая ямы на дороге, сорняки на тротуаре, жестянку от газировки с вытекающим нутром, промасленную коробку от пиццы, полуоткрытую, с двумя недоеденными кусками.
Нет, я не скучаю по Маше. Если уж на то пошло, я скучаю по себе в Программе.
Мне не хватает точного понимания, что делать, куда идти. Мы провели много времени вместе, но вся суть наставника в том, чтобы научить ученика справляться в одиночку.
Но я-то ведь не справляюсь, да? Я отношусь к этой работе не так, как меня учили. Я сидела и ждала у моря погоды. А Маша всегда говорил, что можно выбрать, как относиться к миру.
Подошвы стучат по тротуару все быстрее, быстрее, быстрее. Я прошу «Карты» отвести меня домой, они командуют, где свернуть налево или направо, и я бегу наперегонки с расчетным временем. Кирпичи, цветочные ящики, битое стекло, сверкающее в лунном свете, проносятся передо мной кинокадрами.
У меня есть выбор.
И если то, что я читаю, правда и никто, включая компании Большой пятерки, не смог еще создать ИИ, способный быть другом, я могу сделать нечто революционное. Представить только, что обо мне скажут, если я вытяну такое дело в этой странной, безнадежной, мелкой компании.
Легкие горят, и я работаю руками, ускоряясь к финишу. До меня наконец-то дошло. Теперь я знаю, что делать. Раз уж я застряла в этом Распределении, пусть оно работает на меня. Я сделаю так, чтобы год того стоил. И когда он закончится, меня уже не смогут не взять в Большую пятерку.
Ноги несут меня вперед. Быстрее, быстрее, быстрее. Отчаянно пытаясь вдохнуть, представляю, как Маша улыбается и одобрительно кивает.
Быстро выясняется, что Вероника из тех, кто не может не шуметь. Даже если никого больше нет рядом. Иногда я слышу из своей комнаты, как она на кухне роняет блеск для губ и он катится по полу, как она швыряет сумку на стол, открывает кран на полную мощность, так что вода грохочет о раковину, и все это усиливается в вопиющей тишине, созданной звуковым поглотителем. Как будто Вероника боится остаться наедине с собой, поэтому постоянно шумит.
Когда мы сталкиваемся на кухне или в ванной, она спрашивает, как прошел мой день, и я не совсем понимаю, что ответить, поэтому говорю, что все было хорошо, и пытаюсь ускользнуть. Но про свой день она рассказывает мне в подробностях. Так я узнаю, что Система назначила Веронику сюда за несколько недель до меня. Что она окончила программу в Чарльстоне, специализировалась на продажах и, похоже, довольна своим Распределением. Я стараюсь быть любезной и не тратить ее время, но она, кажется, добивается обратного.
Сегодня, когда Вероника возвращается домой, я работаю за шатким белым столом в кухне-гостиной, но она не обращает внимания. Начинает рассказывать, едва шагнув на порог, что Джаред, или «симпатичный парень из бухгалтерии», как его знают почти все ее друзья, дважды прошел мимо ее стола, хотя мог бы не проходить.
– И прикинь, – говорит она, разбрасывая по квартире сумку, пальто и обувь, – вчера моя школьная подруга сделала каминг-аут, и ее отец, который типа суперкатолик, не хочет с ней разговаривать.
Когда ты с головой погружен в исследование и вдруг кто-то громко к тебе обращается, это выбивает из колеи. В лаборатории такого не случалось. Там ценят продуктивность и сосредоточенность, они священны.
– В смысле, такая жуть, – говорит она, опираясь на столешницу и морща лоб от волнения. – Каждый должен иметь возможность любить кого захочет, да? И делать что захочет. Но папу мне жалко тоже, ему ведь заморочили голову, вроде как запрограммировали паршивыми идеями. Не знаю. Вообще не знаю, что говорю.
Смотрю на экран, потом на Веронику, опять на экран. Пока она чешет языком, вернуться к работе без шансов, но я не знаю, что ответить. Перебираю в уме все, что знаю о католицизме, гендере и отношениях, пытаясь понять, что тут может пригодиться. Ничего.
– Просто дикая ситуация и всем фигово, – продолжает Вероника и как-то странно шевелит щеками: надувает их и выпускает воздух обратно. – Особенно ей, конечно. Не могу представить, чтобы мой папа перестал меня любить из-за того, с кем я встречаюсь. В смысле, мы с папой даже не особо дружим. Не то чтобы я звонила ему и рассказывала все подряд. Он помогает мне с собеседованиями, такие у нас отношения, хорошие, но он не то чтобы мой лучший друг, да? И мне не нравятся девушки, так что кто я такая? Я не разбираюсь. То есть мне нравятся девушки, но ты меня поняла. Они мне не нравятся.
Я правда не понимаю, зачем она мне все это рассказывает. Это же вроде ее личное дело. Лучше бы она не засыпала меня вопросами и не рассчитывала на ответы. Любой хороший исследователь знает, что ответы требуют времени; требуют изысканий и обработки.
Может, если я подышу свежим воздухом, удастся подумать и найти для нее адекватный вариант. Я медленно встаю и снимаю пальто со спинки стула, просовываю в рукава руки – сначала одну, потом другую.
– Ну вот что мне делать? – говорит она, всплеснув руками. – У нее в жизни полный бардак, а я тут просто сижу, телик собираюсь смотреть.
Подмышки взмокли, и я вспоминаю, что не пользовалась сегодня дезодорантом. Если я не выйду на холод в ближайшие две минуты, то вся взопрею. Я по чуть-чуть продвигаюсь к двери, придумывая, как сбежать, и внезапно ответ находится. Сегодня утром я прочитала кое-что на тему коммуникации. Люди пишут друг другу сообщения, чтобы поддержать в трудной ситуации.
– Может, просто написать ей, – выпаливаю я.
Вероника на мгновение задумывается.
– И что я напишу? «Приветик, я слыхала, тебе нравятся женщины и твой отец теперь тебя ненавидит, надеюсь, ты в порядке?»
Она достает из шкафа чашку и бухает ее на столешницу с бездумной резкостью. Я смотрю на нее. Внутри черепа тучей набухает мигрень. Я совсем не это имела в виду. Засада какая-то. Тянусь к дверной ручке, и тут Вероника выдыхает, как паровоз, и улыбается, отчего на одной щеке появляется ямочка.
– Нет-нет, ты совершенно права. Боже, я просто так стрессую – работа, то-се. Я напишу ей, типа все как обычно. Типа спрошу, как она. Так хорошо, да? Не странно?
– Нет, да, идеально, – отвечаю я.
Вероника отталкивается попой от столешницы и подходит ко мне, раскинув руки.
– Спасибо за помощь, Ли. Я так рада, что ты здесь поселилась. Нам будет весело!
Она обнимает меня, а я стою в пальто и не понимаю, что делать. В первую секунду приятно, потом становится слишком, начинает душить.
– Ладно, пока, – говорю я, вырываясь, распахиваю дверь и несусь вниз по лестнице, в ночь, и воздух охлаждает мое лицо, как влажное полотенце.
Дни пролетают в мареве контента. Мне нравится открывать новое, словно мир полон пасхальных яиц, стоит только приглядеться. Крошечные всполохи восторга пронизывают меня, когда я что-то узнаю. Например, как одна женщина называет партнершу по игре «Цуг» или «Цугги», потому что у нее такая напористая манера, что вынуждает противников обороняться, а если копнуть глубже, «Цуг» – это производное от «цугцванг», немецкого слова, означающего именно это, вынужденное движение или перемещение. В этом есть что-то прекрасное – тайное прозвище, образованное от такого уникального слова. Такого особенного. Как будто у этих геймеров свой собственный язык, созданный из языка.
Все упирается в язык и общение. Прозвища могут быть милыми или раздражать, в зависимости от того, как возникли, что означают и кто их использует. Такие тонкости могут понадобиться Вики, чтобы люди с ней чувствовали себя комфортно, чувствовали, что их видят и поддерживают, когда она дружит с ними.
Я загружена, но иногда, рано утром после пробуждения, мои мысли блуждают. Я смотрю на стену, на трещинку возле окна и думаю о том, чего хотела. Чего все еще хочу.
В лаборатории я делала проект о том, как мозг воспринимает информацию. Как люди ведут себя в зависимости от ситуации, от окружения. Как внешние стимулы влияют на колебания чувств из «Эмоционального перечня». Как люди взаимодействуют с технологиями и наоборот. Меня это все завораживало. До сих пор завораживает.
Удивительно, сколько всего мы еще не знаем о мире. И могли бы узнать. Я всегда представляла, что мои исследования – как фонарик, узкий луч света посреди невежества. И что, может, они способны помочь людям.
Лежу в пустой спальне со скрипучими полами, и разочарование из-за Распределения все еще теснит в груди. Не знаю, смогу ли когда-нибудь восстановиться, вернуться на свой путь, к своим целям. Будет ли когда-нибудь моя работа что-нибудь значить.
Недолго жалею себя, потом вспоминаю Машин совет: принимай вызовы, берись за работу. Выскакиваю из кровати, готовлю первый за день кофе и погружаюсь в работу, полная решимости сделать все возможное и невозможное, чтобы завершить это ужасное Распределение с лучшим результатом.
Знакомый логотип вращается, переливается, делает лунную походку, сальто, разлетается на куски и снова появляется в центре экрана.
Вперед, войди в свою жизнь.
Я не хотела заходить в «Дом». Боялась. Знаю, что, едва войдя в систему, увижу, куда распределили остальных и как у них все прекрасно, пока я торчу здесь, в глуши, пытаясь сделать невозможное.
Но войти придется. В конце концов, именно тут происходит большая часть общения в мире. Я никогда не чувствовала себя в «Доме» полностью собой, но деваться некуда. «Дом» повсюду; так было всегда, сколько я помню.
Хрустнув костяшками, жму на экран, чтобы залогиниться.
Учетная запись не найдена. Пожалуйста, зарегистрируйтесь.
Странное, сладкое облегчение. Я и забыла, что меня полностью архивировали. А можно же сделать новый аккаунт – для исследований. И это могу быть не я. Просто использую его, чтобы посмотреть, что делают другие, узнаю подробности и выйду.
Создаю аккаунт, предоставляя как можно меньше информации. Пропускаю загрузку фото, появляется предупреждение: без четкого изображения у меня будет на 30 % меньше друзей. Соглашаюсь, вхожу, и на меня обрушивается водопад цветных картинок. Лица, слова, звуки, видео, статьи. На моем экране весь мир, и он поглощает меня целиком.
«Дом» предлагает нового друга: Аманду Турнель. Я мешкаю, рассматривая ярко-синие дверные проемы (медовый месяц в Греции) и видео с ее тридцатилетия, где кто-то уронил на пол домашний клубничный торт.
тааак красиво
люблю тебя
миленько
душой с вами
Ребята, я в шоке
Прическа…!
В обычной ситуации я бы даже не стала тратить время на такое, но что, если этот случайный «друг» мне поможет? Раз уж я создала профайл ради Вики, чтобы изучать человеческое общение, надо быть открытой для всех, правильно?
Я жму «принять».
«Дом» предлагает еще полсотни друзей. Человек с одной и той же зажатой улыбкой на всех фото. Человек в темных очках в кафе. Человек, снятый сверху, лежащий на траве такой зеленой, что больно глазам. Некоторые публикуют бесконечные ролики с шампанским: крупным планом бутылки, извергающие струю, крупным планом застывшие в воздухе пузыри.
В пятницу на кухне я наливаю воду в стакан, и в телефоне всплывает уведомление о письме от Криса. Ставлю стакан в раковину и открываю почту, надеясь, что это апдейт по первой категории.
Поздравляем с завершением первого задания! Вся наша команда собрала 64 % ожидаемых данных, которые, по расчетам, понадобятся Вики для изучения более сложной человеческой коммуникации. Неплохо для первого коллективного раунда.
Неплохо? Даже если цели были завышены, шестьдесят четыре процента – объективно низкий уровень.
– Это что за звук? – В коридоре слышится топот, и на кухне появляется Вероника.
Стакан в раковине дрожит и плюется, словно тонет под краном.
– Вот черт. – Выключаю воду.
Стакан в последний раз булькает и затихает.
– Хотела убить бедняжку?
– Читала кое-что.
– Да я шучу. Я даже не знала, что они такое могут. Наверное, запрограммированы, чтобы люди воду зря не тратили.
– Ага, – отвечаю я и думаю, что в Миннеаполисе вода просто выключается, а стаканы не устраивают драм. Но я пока не распарсила письмо Криса.
– Я иду ужинать с друзьями, хочешь тоже? – спрашивает Вероника, копаясь в сумочке.
– Ты вроде вчера ужинала? – говорю я.
Вероника трясется от смеха, издавая пронзительный вой гиены. Не понимаю, что смешного.
– Да, но людям надо есть каждый день, Ли, – говорит она, торопливо накладывая помаду. Пятна вокруг губ исчезают, появляется ровная подводка цвета спелой клубники. – Мы же не роботы.
Она права, нам нужна еда. Но есть же специальные полнорационные напитки или витамины, после которых по крайней мере пять часов есть не хочется. К тому же любую еду доставляют почти мгновенно.
– Значит, да? – спрашивает Вероника. – Будет весело. Ты всем понравишься.
– Не могу. Надо работать.
– Ладно, тогда в другой раз.
На ее телефоне видеовызов. Вероника отвечает, болтает с кем-то, машет мне рукой и захлопывает дверь.
Интересно, куда она идет и с кем? Тут я вспоминаю, что размышления о других не позволяют реализоваться в полную силу. Я выяснила это в самом начале в Программе. Некоторые студенты проводили свободное время вместе, но преподаватели не одобряли того, что отвлекало от расписания, составленного для высокой производительности.
Возвращаюсь к письму, перечитываю еще раз. Крис объясняет, что Вики использует наши находки и будет дальше на них учиться. Ни для какой категории никогда не получится собрать достаточно данных, пишет он, но надо двигаться вперед, чтобы уложиться в график.
В конце ссылка на раздел программы данных под названием «Мастер». Жму на нее, и экран затопляет радужная стена текста, ссылок, видео и голосовых заметок. Мои фиолетовые данные смешиваются с неоново-розовыми, небесно-синими, кислотно-оранжевыми, вишнево-красными и лаймово-зелеными. Похоже, тут собраны все данные консультантов в области человечности.
Бегло просматриваю всё, сравнивая, как они бьются с моими. Судя по всему, моя работа самая тщательная, и это не удивительно, но кое-что привлекает мое внимание в розовых разделах.
Этот консультант, кто бы он ни был, изучал, как бренды используют потребительские предпочтения. Загрузил сотни интервью с экспертами по речевой терапии, посмотрел, как люди общаются друг с другом в офисе и на свиданиях, и прикрепил расшифровки разговоров подростков о картошке фри, геометрии и самых противных чертах лица.
Судя по всему, этот кто-то собирает информацию по базам данных и онлайн-порталам, но не только. Еще он извлекает опыт из физического мира.
Разминаю пальцы, пространство между суставами увеличивается, происходит разрыв газовых пузырьков, костяшки щелкают. Откуда розовый взял такую стратегию? Это вообще стратегия или какое-то недоразумение?
Все человеческие переживания документируются онлайн – так эффективнее собирать точные данные, особенно если знаешь, как правильно. А для детальных исследований существуют комнаты наблюдения. Но такие исследования требуют времени. Они чрезвычайно полезны для некоторых проектов, но здесь вряд ли понадобятся, потому что ИИ требуется огромный объем данных. Надеюсь, Джанет, Тору или Крис поправят этого розового. И поскорее бы, потому что мы явно не справляемся. Никогда у меня не было такого низкого результата – 64 процента.
Крис еще не выдал нам следующую категорию, поэтому я закрываю экран и ложусь на кровать прямо в одежде. Мышцы тяжелые, но сна нет как нет. Под закрытыми веками скачут данные: оранжевые и розовые, фиолетовые и красные, зеленые и синие. Тысячи бит информации преобразуются для Вики. Тысячи переживаний нарезаются, крошатся и уменьшаются до нулей и единиц, нули и единицы, ноль, ноль, один, один.