На часах было пять часов двадцать минут, когда я заявилась на кухню и принялась молоть кофе.

Просто сказала:

— Доброе утро. А чего вы в такую рань поднялись?

И всё.

Они даже не ответили, ошарашенно глядя на меня и, вероятно, соображая: давно ли я не сплю и не слышала ли из их разговора что-либо.

И какая разница, если им не терпелось задать мне вопросы, которые мусолили здесь полночи, гоняя чаи.

— Кофе в зёрнах? — заинтересовался Илья Спиридонович. — Ты его тоже там купила?

Понятно, где он имел в виду. Я молча кивнула. Не рассказывать ведь о моих новых знакомых, которые могли достать всё что угодно, и вопрос даже не заключался в том, что тебе нужно, а сколько ты готов за это заплатить.

В разумных пределах, разумеется. Самолётами они не торговали, даже такими, как «По», «Пе» и «Анушка». Хотя стояли ведь где-то списанные со времён Отечественной, раз их даже в двадцать первом веке умудрялись находить, восстанавливать и летать.

А вообще, хорошо, что поднялась в такую рань. Илья Спиридонович на пару со своей любовницей устроили мне реальный перекрёстный допрос.

Я, не торопясь, хлебала кофе и толкала речь про родственничка. Как он пытался выкрутиться, когда я его на горячем застала, про Максимова и Суховирского.

Прасковья Дмитриевна всплеснула руками раз десять во время моего содержательного рассказа, который я, разумеется, приукрасила, а Илья Спиридонович гневно вращал глазами, разбрызгивая молнии.

— А ведь я тебе говорил, — сказал он Прасковье Дмитриевне в конце моего повествования, — не понравился он мне. Четвероюродный брат по матери — это кто?

— Древнее и далёкое, — подсказала я. — Правнук брата или сестры прадеда или прабабушки, или сын троюродного дяди или тёти. Нечто среднее между седьмой водой на киселе и троюродным неродным племянником.

Они оба молча уставились на меня, переваривая полученную информацию.

Как раз подоспел кофе для Ильи Спиридоновича, и я перелила его из турки в чашку. Сполоснула ситечко и, так как ещё никто не произнёс ни звука, спросила:

— Мама, тебе заварить кофе?

Этот вопрос был более доступен для Прасковьи Дмитриевны, и она сразу переключилась на него:

— Нет-нет. Я потом несколько дней спать не буду. А мне в понедельник на работу.

— Так сегодня только четверг вроде, — сказала я. — Какая связь?

Она не ответила, поднялась и сообщила, что идёт спать. Но наш разговор ещё не закончен, так как осталось очень много белых пятен. Сначала встретит Алексея и выяснит, что всё это значит, а потом мы к нему вернёмся. Вероятно, имела в виду: вернёмся к разговору.

Пока она покидала нас, я поставила ещё одну турку на огонь, выслушала, что много кофе пить вредно, и, не споря, согласилась. Может, и вредно, но зато как вкусно.

— Дверь прикрой, — тихо произнёс Илья Спиридонович, когда шаги Прасковьи Дмитриевны затихли.

Я вопросительно оглянулась и, увидев, как он стреляет глазами то на меня, то на двери, подошла и прикрыла их.

— Ты точно рассказала всё как было? — поинтересовался он, отхлёбывая из чашки ароматный напиток.

— Конечно, — честно соврала я.

Ну не рассказывать же, как я их метелила. И жирный мент сам упал, уронив пистолет, а я его, вероятно, неправильно схватила, и он сам выстрелил. Суматоха была, и конкретно ничего не запомнила, кроме того, что родственник запихнул мои награды к себе в карман с явной целью умыкнуть. Гад — одним словом. А потом ещё нагло хотел расположиться в квартире как у себя дома.

Илья Спиридонович поиграл желваками, тоже возмутившись действиями моих родственников, и ещё раз повторил, что он предупреждал мою маму о возможных последствиях. Правда, ему и в голову не приходило, чем может всё обернуться. Всё-таки майор.

Именно — майор. Решил себе бонус отбить. Если бы Прасковья Дмитриевна знала, что её дочь — герой, неужто не сообщила бы? Сообщила бы, а раз промолчала, стало быть, налицо ограбление геройского ветерана Великой Отечественной войны малолетней преступницей. И это, разумеется, следовало немедленно пресечь. Глядишь и бонусом обзавестись. Ну в самом деле. Какие мы родственники?

Проболтали до восьми утра, и, так как Илья Спиридонович ни словом не обмолвился об экскурсии, на которую намекал, когда я подслушивала их разговор, я сама взяла бразды правления в свои руки.

— Интересно, — проговорил он, — и куда бы ты хотела поехать? На море? В санаторий? Наверное, лучше всего в Сергеевку.

Я скривилась. Санаторий от экскурсии всё же отличается. Или он меня просто на ванночки и массаж решил отправить?

Я помотала головой.

— Что это за экскурсия на море? Я там только что была. Во Львов хочу. Красивый город. Недавно видела открытки с его видами: старинные замки, подземелья, музеи. Львовская область буквально кишит ими.

— Львов? — Илья Спиридонович переспросил так, словно интересовался, о чём вообще идёт речь.

— Ну да, — кивнула я, — или туда экскурсий не бывает?

— Не знаю, — честно признался он, — и ты хочешь одна поехать?

— Почему одна? С группой туристов. Может, Люся захочет. Недельку побродить, развеяться.

— Я подумал, ты хочешь получить полноценный отдых, — Илья Спиридонович задрал голову и почесал низ подбородка. Только «Лепота» не сказал, — а бродить. В чём интерес? Ноги запросто собьёшь от такого отдыха. Да и сомневаюсь, что мама согласится отпустить тебя к чёрту на кулички после всех уже известных событий, — он умолк на несколько секунд и, ухмыльнувшись, добавил: — И, думаю, Люсю с тобой никуда не отпустят.

Он ещё не закончил говорить, когда раздался звонок телефона.

— Алло, — произнесла я и услышала голос Тории.

— Привет, — радостно поприветствовала она меня, — хоть до тебя дозвонилась. А то у Слободкиных занято и занято.

— У Слободкиных? — переспросила я, пытаясь сообразить, кто это.

— Ну да, — подтвердила Тория, — до твоей подруги Люси Слободкиной не могу дозвониться.

— Тьфу, блин, — рассмеялась я, — вылетела её фамилия из головы. А что случилось?

— В комитете комсомола вас ждут в десять часов утра. Явка обязательна. В шестом кабинете.

— А ты почему обзваниваешь? — удивилась я, — ты же в школе.

— Бери выше, — с гордостью сообщила Тория, — меня повысили. Так что Павел Павлович теперь будет искать себе нового секретаря.

— Да ну! Поздравляю, — рассмеялась я, — но мне лично тебя будет не хватать. А зачем вызывают?

— Ещё не знаю, я первый день сегодня в новой должности, — ответила Тория, — сказали вызвать, вот я и звоню. И вообще, тебе, наверное, лучше знать. Небось, опять вляпалась в неприятную историю. Так что хватай подружку и к десяти как штык. Опоздание наказуемо.

— А где комитет комсомола находится? — поинтересовалась я, — подскажешь?

— Ева, — зашипела Тория в трубку, — ты с ума сошла? Ты не знаешь, где находится комитет комсомола?

— Не помню, — честно призналась я, — а должна знать?

— Ну ты даёшь! — воскликнула она, — за меридианами квадратное красивое здание. Оно одно здесь, на пустыре. Всё. Не опаздывай, — и она положила трубку.

— За меридианами? — спросила я, когда уже пошли короткие гудки.

Замечательный ориентир. Меридианы. Что это вообще? Потом решила, что Люся, вероятно, знает, раз Тория так легко его назвала.

Я положила трубку и глянула на часы. Было почти девять, так что, если Люся ещё спала, самое время было её будить.

Мария Александровна, несмотря на рабочий день, была дома, хотя, как в универе летом трудились преподаватели в СССР, я не имела понятия.

— Ева, — она расплылась в улыбке, — доброе утро, — и, обернувшись, крикнула: — Люся, это к тебе.

Зря Илья Спиридонович решил, что Люсю со мной бы не отпустили. Её мама встретила меня очень даже восторженно, как родную дочь после долгой разлуки, так что можно было смело рассчитывать на успех.

— Люся, — сказала я, когда мы остались вдвоём, — только что Тория звонила, бывшая секретарша нашего директора школы. Она теперь в комитете комсомола работает, и в десять нас вызывают на ковёр, так что собирайся. Знаешь, где находится комитет комсомола?

— Где-то за меридианами, — ответила Люся, хлопая глазками.

— А что это такое? — спросила я.

— Книжный магазин, — сказала Люся.

— Эх, Люся, — я укоризненно покачала головой, — никакой сознательности в тебе нет. Где книжный магазин знаешь, а где сердце комсомола находится, без понятия. Стыдись.

Лицо у Люси мгновенно покрылось красными пятнами, даже стало жалко девчонку.