Томми

Коре Берг выглядел так, словно сошел со страниц мужского журнала, когда вальяжной походкой вышел через раздвижные стеклянные двери. Свежеподстрижен по обыкновению. Накрахмаленная нежно-голубая рубашка-поло с логотипом «Хариса», солнцезащитные очки и светлые брюки свободного кроя — на его фоне Томми со своей фигурой казался ходячим олицетворением кризиса среднего возраста.

Коре исполнилось сорок семь, но время будто обходило его стороной. В то время как Томми чувствовал себя блеклым и невзрачным, словно выцветшая фотография, сеточка морщин в уголках глаз Коре и благородная седина на висках лишь придавали его облику солидности. К счастью, он был без медицинского халата. Томми терпеть не мог разговаривать с Коре, когда тот был в рабочей форме. Это сразу вызывало у него чувство неполноценности — казалось, он пришел на прием по поводу какого-то психического расстройства.

Они знали друг друга больше сорока лет, практически с самого рождения Томми, но их отношения всегда были неравными. Кто-то назвал бы это связью старшего и младшего братьев — и видит бог, Коре в детстве всегда готов был заступиться за него словом или кулаками, если Томми обижали. Но со временем Томми начал чувствовать, что разница между ними гораздо глубже, чем эти три года разницы в возрасте.

В возрасте семи и десяти лет неравенство было естественным, но теперь, когда они оба стали взрослыми мужчинами, роль ведомого и слабого безгранично злила Томми. Он этого не заслуживал. Он обладал тактическим чутьем и ораторским талантом намного выше среднего, а когда в юности случайно попал в молодежную политическую организацию, открыл в себе выдающийся дар вести переговоры. Он нашел призвание, для которого был рожден — политику. И только Коре упрямо продолжал напоминать Томми о том, каким зашуганным, дерганым ребенком тот когда-то рос. Казалось, Коре даже получал удовольствие, самоутверждаясь за его счет.

И надо признать, Коре преуспел. Он родился с той абсолютной уверенностью в себе, которая сама по себе гарантирует успех: он получал всё, на что указывал пальцем, и добивался любых целей. Даже медицинский факультет он окончил с отличными оценками. Вовсе не потому, что медицина была его призванием — напротив, в разговорах с Томми он частенько выражал брезгливость к пациентам. Нет, он выбрал эту профессию и специализацию в пластической хирургии исключительно ради денег. И незадолго до своего тридцатисемилетия основал частную клинику «Харис» с одной-единственной целью: сколотить внушительное состояние и пораньше уйти на покой.

Семьей он так и не обзавелся. Томми этого не понимал. С его внешностью, харизмой и огромными доходами Коре был завидным женихом, но Катрин считала, что у него есть дурная профессиональная привычка оценивать взглядом каждую встречную женщину в поисках изъянов, которые можно подправить и усовершенствовать. Причем он не стеснялся говорить им об этом прямо. А как справедливо замечала Катрин, мало какую женщину на выданье привлечет заявление, что она является идеальной кандидаткой на введение филлеров, подтяжку груди или блефаропластику.

Самому Коре было плевать. В Копенгагене и Северной Зеландии хватало двадцатилетних девиц без единой складки или морщинки, готовых скрасить его досуг, а подкаблучничество Томми в браке вызывало у него лишь снисходительное покачивание головы.

— Ты просто сменил одного дирижера на другого, — шепнул он Томми на ухо прямо посреди их свадебного банкета пятнадцать лет назад.

Подобные замечания всегда приводили Томми в ярость. Практически всю сознательную жизнь он мечтал заткнуть этот заносчивый рот, но количество этих «остроумных» и ядовитых подколов лишь увеличилось после того, как Томми десять лет назад лишили прав за пьянку.

Короткий период, когда Томми занимал пост министра здравоохранения, на время изменил расстановку сил. В качестве министра Томми имел реальное влияние на бизнес своего друга и в те годы с наслаждением отклонял заискивающие приглашения Коре на закрытые мужские тусовки с важными персонами из сферы медицины и фармацевтики. Но министерские времена закончились в один миг. Очень скоро уже сам Томми умолял Коре познакомить его с потенциальными работодателями, и вот теперь он снова сидел с протянутой рукой на парковке у клиники своего друга. Ему просто больше не к кому было пойти.

Коре распахнул дверцу машины и со вздохом забрался на сиденье, всем видом показывая, что привык к куда более комфортным автомобилям, нежели старенький «Фиат» Томми. Он снял очки и посмотрел на него:

— Ну, выкладывай, что стряслось?

Никаких «привет» или дежурных объятий. Томми напросился на встречу внезапно, и его друг сразу почуял неладное.

— Мне нужно занять денег. — Многолетний опыт ведения переговоров научил Томми, что лучше всего выкладывать свои козыри сразу. Увертки и хождение вокруг да около только вредили делу.

Коре долго разглядывал его, и Томми наконец понял, почему Катрин так коробил этот оценивающий, сканирующий взгляд хирурга.

— Сколько? — спросил он.

Томми отвел глаза:

— Пять миллионов.

Коре прыснул:

— Пять миллионов... Ну конечно! Тебе перевести на мобильный банк прямо сейчас? Или предпочитаешь наличкой в спортивной сумке, как у бандитов?

— Я... — Томми неуверенно посмотрел на него.

— Черт возьми, Томми! — Коре с силой хлопнул ладонью по приборной панели. — На хрена тебе пять миллионов крон? Полагаю, у тебя есть веская причина не просить их у жены. Или в банке? — Он нахмурился. — Вы разводитесь? Неужели ты наконец созрел уйти от Катрин? Вот это я бы точно понял.

Томми покачал головой:

— Нет, дело не в этом... — Слезы подступали к глазам.

Коре отвернулся к окну — словно ему было противно смотреть на Томми.

— Черт, ты с каждым годом становишься всё больше похож на своего отца, Томми.

— На отца? — Перед мысленным взором Томми возник силуэт родителя. Лысеющий, узкогрудый мужчина, любивший щеголять в дорогих итальянских костюмах, купленных в рассрочку или выменянных по каким-то мутным сделкам.

— Ну да. Старик Эккерт, который вечно по уши сидел в дерьме и прибегал к моему отцу клянчить деньги по поводу и без. Он безбожно пользовался связями моего отца, а что предлагал взамен? Идиотские бизнес-планы и потрясающую способность просаживать по четыре кроны на каждые две, что давал ему мой отец.

Томми не смел поднять глаз:

— Моему отцу просто не везло.

— Не везло? Ну-ну, пускай будет так. И в чем же «не повезло» тебе на этот раз, младший Эккерт?

Томми стиснул зубы. «Младший Эккерт». Вечно этот покровительственный тон. Будто он сам добровольно загнал себя в эту ловушку.

— Меня шантажируют, — выдавил он. Голос прозвучал слишком тихо, почти по-детски.

— Что?

— Меня шантажируют, — повторил Томми, еще раз проверив, плотно ли закрыты все стекла в машине.

— Да я расслышал. Что значит «шантажируют»?

— Много лет назад я совершил ошибку... очень серьезную ошибку. И теперь со мной связался человек, который угрожает... — Томми осекся. Голос дрожал, готовый сорваться на плач, но он не хотел доставлять Коре удовольствие созерцать его слабость.

— Угрожает чем? Это кто-то из политиков?

Томми покачал головой:

— Нет. Человек, который знает о моей... о той ошибке. Он угрожает разрушить мою жизнь. Мой брак, карьеру, честное имя. Если это всплывет, мне конец, Коре! Меня вышвырнут из партии. Я не смогу показаться в Кристиансборге. Меня больше никто никогда не возьмет на работу. Он угрожает пойти в прессу.

— В прессу? — Коре пытливо посмотрел на него, и Томми уловил мимолетное изменение в выражении его лица. Коре не понаслышке знал, насколько сокрушительными могут быть скандалы в прессе. Несколько лет назад недовольные пациенты смешали репутацию «Хариса» с грязью, и хотя Томми никогда бы в этом не признался, втайне он злорадствовал, глядя, как Коре извивается и оправдывается перед газетчиками и телеведущими.

— Похоже, это дело для полиции. Почему ты не заявишь на него?

— Не могу, — Томми покачал головой.

— Почему? Что ты такого совершил? Нарушил закон?

Томми замялся. То, что он сделал, безусловно подпадало под уголовную статью, но для его политической карьеры юридические последствия были далеко не самым страшным.

— Я совершил дурной поступок. С моральной точки зрения.

— Изменил жене? Слушай, за это я бы тебе сам приплатил. Катрин ведь такая...

— Это не то. Всё гораздо хуже, Коре.

— Хуже? Растрата? Экономические махинации?

— Никакой экономики. Я не могу тебе рассказать. — Томми окончательно сжало горло. Слезы подступали к глазам, и он заставил себя смотреть прямо перед собой, не мигая. Только бы не разрыдаться, как пятилетний мальчишка. — Он пойдет к журналистам, Коре. Я десять лет боролся за возвращение. Десять гребаных лет! И теперь могу лишиться всего в один миг. Я просто не знаю, что делать.

Коре уставился в ту же точку — за лобовым стеклом парень на костылях как раз ковылял мимо капота. Они просидели в полном молчании минуты две, пока Коре наконец тяжело не вздохнул.

— Мы имели успешный год. Я могу занять тебе два миллиона крон.

— Но... — В сознании Томми замелькали воображаемые заголовки завтрашних таблоидов. — Двух миллионов мало.

— Два с половиной, если смогу сочинить для банка правдоподобное объяснение. Больше ни копейки. Соглашайся или проваливай. — Коре положил руку на плечо Томми. Ту самую руку с родинкой в форме сердца. Это прикосновение было одновременно и жестом поддержки, и жестким приказом закрыть рот. — Но за эти деньги я кое-что хочу взамен.

Томми непонимающе посмотрел на него:

— Но мне нечего...

— Ты ведь вернулся в парламент как представитель партии по вопросам здравоохранения, верно? Как ты знаешь, мы планируем расширять клинику, строительство нового операционного крыла начнется уже через четыре недели. — Коре указал на внушительный комплекс зданий «Хариса». — Так вот, нам нужны свои люди в Кристиансборге, которые будут лоббировать интересы частной медицины. Таких клиник, как моя.

— Государство сейчас отправляет в частные клиники в два раза больше пациентов, чем десять лет назад, — ошеломленно произнес Томми. — Разве ты и так на этом мало зарабатываешь?

— Я считаю, что мы просто протягиваем обществу руку помощи, — пожал плечами Коре. — Без нас очереди на операции в госклиниках были бы бесконечными.

— Но моя партия выступает против этого. И Ассоциация врачей тоже — они утверждают, что от такой системы проигрывают самые слабые и пожилые пациенты.

— А я от своих пациентов слышу только слова благодарности и любви. Видел парня на костылях, который только что прошел мимо? Мой коллега прооперировал его вчера, запись заняла всего неделю. Как думаешь, сколько бы он ждал своей очереди на операцию колена в государственной больнице? Месяцы, если не годы!

— Но я только вернулся в парламент. У нас жесткая партийная дисциплина. Я не могу выступать с заявлениями, идущими вразрез с официальной линией партии, меня председатель живьем закопает. — Томми покрылся потом. Ему и в голову не приходило, что Коре потребует от него ответных услуг.

— Придется пустить в ход твое знаменитое красноречие. В былые времена, поговаривали, ты мог уговорить человека подписать собственный смертный приговор. — Коре открыл дверь и выбрался из салона, но перед тем как закрыть ее, снова заглянул внутрь: — Я могу на тебя рассчитывать, мой маленький личный лоббист?

Томми так сильно сжал рычаг переключения передач, что костяшки пальцев побелели.

— Я попробую.

— Когда тебе нужны деньги?

— Срочно. До выходных. — Томми не отрывал взгляда от зажатой руки.

— До выходных?! — Коре покачал головой.

В юности они вместе ходили к проститутке — чтобы Томми наконец лишился девственности, а Коре, по его собственным словам, «просто посмотрел, как это бывает». У той женщины были мутные глаза и следы уколов на предплечьях и лодыжках. Томми до сих пор помнил, как перед уходом Коре швырнул ей в лицо пачку стокроновых купюр. И как она, нисколько не смущаясь, ползала на четвереньках, собирая бумажки до единой. Именно так он чувствовал себя сейчас.

— Смотри только не обмочись снова от страха, малыш Томми, — ухмыльнулся Коре и, дождавшись, пока Томми поднимет глаза, надел солнцезащитные очки. — Я на связи, — бросил он и захлопнул дверцу.

Томми провожал взглядом его уверенную походку по направлению к клинике. Господи, как же он его ненавидел. И как ненавидел эту рабскую зависимость от него.