Якоб

Даже спустя столько лет одного лишь вступления хватало, чтобы у него на руках пробежали мурашки.

Дома он слушал это произведение, должно быть, тысячи раз — он узнал бы его первые тихие звуки даже во сне. За ними следовали драматичные взмахи смычков и грохот литавр. На этих мощных аккордах у него всегда замирало сердце; он закрывал глаза и пел.

— Va, pensiero, sull’ali dorate... (Лети, мысль, на золотых крыльях)

Якоб удовлетворенно вздохнул. Он прекрасно понимал, как нужно выстраивать сложнейший текст хора пленных иудеев. Наверное, он был одним из немногих в зале, кто это знал.

Когда он пришел и огляделся, другие участники этого прославленного хора его разочаровали. В глазах Якоба все они были обычными любителями. Он готов был поспорить, что многие из них использовали эту глупую детскую фразу «я хожу на хор». Но для Якоба пение не было кружком по интересам. Оно было всей его жизнью.

Это могло прозвучать как банальный штамп из объявлений о знакомстве или некрологов, но разве не был он единственным в этом зале, кто знал текст Va, pensiero наизусть? Разве не был он единственным, кто еще в детстве самостоятельно выучил итальянский язык только ради того, чтобы понимать либретто[34] великих опер?

Он на мгновение приоткрыл глаза и заметил, что дирижер смотрит на него с некоторым недоумением. Тогда Якоб перехватил папку с нотами, чтобы восстановить концентрацию. Папка была в потрепанной пластиковой обложке дурного качества, и она ему не нравилась. Запущенные вещи всегда выглядели жалко и дешево, напоминая ему об отцовских руках. Годы работы в гранитном карьере наложили свой отпечаток на ладони отца — держать их было всё равно что хвататься за колотые сухие дрова. Особенно зимой кожа на них трескалась и кровоточила, а мизинец на правой руке начисто оторвало во время взрывных работ в 1979 году.

Якоб ненавидел всё, что олицетворяли эти руки: тяжелый физический труд мужчин, которые возвращались домой со сломанными спинами и засыпали перед телевизором. Это были руки, никогда не открывавшие книг. Руки, созданные скорее для побоев, нежели для ласки. Внезапные зуботычины, которые могли прилететь от этих ладоней в любой момент, научили его быть невидимым. Сидеть тихо в своей комнате за запертой дверью, слушать радиопередачу «Клуб любителей грампластинок» и молить бога, чтобы у него никогда не было таких рук, как у всех мужчин в его роду.

Дед Якоба колол и таскал камни в карьере, пока спина и легкие не свели его в могилу. Его отец выслужился до более престижной должности взрывника. Представитель третьего поколения, старший брат Якоба, устроился на работу в карьер, едва окончив девятый класс, и за пару месяцев его детские руки превратились в грубые, покрытые мозолями клешни. Средний брат спал и видел, когда настанет его черед. Он во все глаза слушал рассказы отца за ужином о взрывчатке и не упускал ни одной возможности съездить на велике к карьеру, когда там намечался взрыв. Там он стоял с горящим взором и подражал звукам взрывов — Якобу это казалось верхом дебильности.

Он помнил день, когда мать вернулась с родительского собрания. Классная руководительница Якоба считала, что младший сын подает большие надежды, умен и со временем вполне сможет поступить в гимназию и получить высшее образование. Но отец встретил похвалу учительницы хмурой гримасой.

— В нашей семье все работают в карьере. Разве этого мало? — отрезал он.

Мать лишь молча заламывала руки, и, не дождавшись ответа, отец подытожил:

— Выпендрежники хреновы, возомнили себя лучше других.

В тот день Якоб понял, что его будущее уже предопределено, и вырваться из этой колеи можно, только если навсегда уехать с острова. Он осознал, что есть «они» и «мы», и «они» — это те, кто читает книги, ходит по выставкам, сидит в офисах со своими нежными женскими ручками и слушает ту слащавую музыку, которую так любил Якоб.

— Да эти придурки вообще должны нам в ноги кланяться, — заявлявал иногда отец, ведь гранит для Кристиансборга, Национального банка и заводов «Карлсберг» поставлялся именно из их карьера. А значит, по его словам, «в Дании не было бы ни политиков, ни денег, ни пива, если бы не работяги вроде нас».

Старшие братья Якоба были такими же твердолобыми и коренастыми, как отец. Широкоплечие, с короткими шеями и практически одинаковыми лицами. У всех троих были маленькие, близко посаженные глаза, широкий нос и соломенные волосы, торчащие во все стороны.

И тут родился Якоб. Поздний ребенок в семье. Его волосы были каштановыми и завивались, когда намокали. Глаза у него были такими же светло-голубыми, как у братьев, но если те выглядели простодушными и оттого безобидными, то близко посаженные глаза Якоба придавали его лицу вечно недоверчивое выражение. Крысиная мордочка — люди инстинктивно сторонились его. Он рос хрупким, ел мало, терпеть не мог панированные котлеты и горы картошки, которые тоннами поглощали отец и братья. На их фоне Якоб казался узкогрудым недоростком.

Он был другим.

Это бросалось в глаза каждому, и в компании родителей быстро превратилось в дежурную шутку. Когда к ним приходили новые гости, кто-нибудь обязательно подолгу разглядывал Якоба, а потом заявлял:

— Гуннар, и в кого он у тебя такой уродился? Его точно почтальон делал, не иначе.

Тогда этот шутник похлопал отца по спине, и вся компания зашлась пошлым, понимающим хохотом.

Но Якобу было совсем не смешно. Он не понимал, почему отец смеется вместе со всеми. Он не понимал, почему тот ни разу не оборвал остряка простым ответом: «Конечно, он мой сын!».

Он отчаяно жаждал отцовской любви. Ему не нужны были объятия или поцелуи в макушку — он бы с радостью удовольствовался обычным тяжелым хлопком по спине, какие получали братья. Или крепким рукопожатием, какое доставалось соседям по праздникам. Но он просто не понимал, как заслужить такое отношение.

На сорокалетие отца он решил сделать ему особенный подарок. В тот день от нервного напряжения он не смог проглотить ни крошки. Он просидел в саду до тех пор, пока со стола не убрали горячее. Затем вошел в гостиную, уставившись глазами в пол, постучал вилкой по бокалу и ощутил сладкий страх, когда разговоры за столом стихли и тридцать пять пар глаз уставились на него.

Первые ноты прозвучали неуверенно, но затем он закрыл глаза, забыл обо всем на свете и погрузился в музыку. Он слышал, как его высокий сопрано[35] заполняет комнату, ловил длинные гласные, расслабил челюсть и безупречно исполнил все шестнадцать строк песни «В лесной глубокой тишине»[36].

Затем низко поклонился.

Ему казалось, что он стоит вовсе не в прокуренной гостиной родительского дома на вытертом ковре, а на сцене огромного концертного зала, и публика ревет и кричит «браво!».

Но отец не крикнул «браво». Когда затих последний аккорд и гости захлопали, Гуннар Сольвиг сидел, откинувшись на спинку стула, сжимая в руке бокал пива, а его щеки покрылись неровными красными пятнами. Он выпрямился, откашлялся и указал на сына бокалом.

— Простите, люди добрые. У пацана явно какой-то сбой в механизме. Поет прямо как девка! — заорал он.

Якоб до сих пор помнил этот хохот. Даже будучи взрослым, он всё спорил сам с собой: были ли аплодисменты гостей в тот вечер громче их издевательского смеха? Это казалось безумно важным. Чтобы его хоть кто-то любил.

Но отец его не любил. Пытаться вымолить его любовь или уважение было бессмысленно — в ту самую секунду Якоб прочитал в его глазах глубокую неприязнь. Отец смотрел на своего семилетнего сына как на чужака.

* * *

Весенним днем год спустя Якоб вернулся из школы с приглашением на прослушивание в школу Лаврентия в Хиллерёде[37], а вместе с тем — и в хор мальчиков святого Лаврентия.

— Посмотри на них. Школа для хлюпиков и маменькиных сынков, — бросил отец, указав на принесенную Якобом брошюру с фотографиями причесанных мальчиков в белоснежных рубашках.

Якобу было всё равно. Дома он чувствовал себя лишним ртом, нежелательным гостем, и в ту секунду, когда глянцевый буклет оказался в его руках, он осознал: это то место, где он должен быть. Руководители хора приехали в Аллинге[38] в рамках своего ежегодного прослушивания по всей стране в поисках одаренных детей. И впервые в жизни Якоб во время пения не встретил в глазах слушателей ни недоумения, ни отвращения. Напротив. Когда он закончил петь, хормейстер положил руку ему на плечо. У него на глазах выступили слезы.

— Ты одарен богом, мальчик, ты это знаешь? — спросил он.

Якоб покачал головой — он этого совсем не знал.

— Сейчас я выйду к твоей матери и скажу, что после летних каникул ты переезжаешь на Зеландию.

Так всё и вышло. Мать, сидевшая в коридоре — в своих простецких серых туфлях без каблуков и бесформенной куртке она совсем не походила на других здешних матерей, — не посмела перечить авторитетному хормейстеру и лишь согласно кивнула.

Зато отец пришел в ярость и поинтересовался, не «придется ли им еще и приплачивать за то, чтобы они забрали это малолетнее дарование».

Платить не требовалось. Якобу предоставили стипендию, полностью покрывавшую все расходы, и нашли гостевую семью, готовую принять его недалеко от школы. Настоящая жизнь Якоба началась в тот августовский день 1988 года, когда он стоял перед дверями репетиционного зала школы святого Лаврентия вместе со своими новыми приемными родителями — Асгером и Лизе Риттер.

— Ты готов? — Асгер поправил ему воротничок рубашки.

Так всё и было. Распахнулись двустворчатые двери. Потоки солнечного света хлынули им навстречу, и в зале Якоб увидел самое прекрасное зрелище в своей жизни: стройные ряды круглолицых мальчиков, чьи рты были приоткрыты, а голоса звучали подобно ангельскому пению.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты, — прошептал сосед по парте, когда закончился его первый урок.

Мадс-Петер Ванг вообще не отличался многословием. Сдержанный паренек из Ютландии оказался далеко от дома и, в отличие от Якоба, ужасно тосковал по родным краям.

Через Ванга Якоб попал в компанию самых амбициозных мальчиков хора. Старшего звали просто по фамилии — Берг. На тыльной стороне левой ладони у него красовалась большая родинка в форме сердца — очень символично, учитывая, что его родители были кардиологами с частной практикой в Хеллерупе[39] и числились среди самых щедрых спонсоров школы. В столовой этот двенадцатилетний мальчишка держал приборы так, будто пользовался фамильным серебром. В его гардеробе было восемь рубашек поло от «Лакост» изысканных расцветок, а в школу его ежедневно привозила женщина, которую он именовал личным шофером, хотя на деле она, скорее всего, была обычной няней.

Томми был младше, ему было девять. Их отцы с Бергом когда-то учились вместе, и Берг опекал Томми, словно младшего брата. Но в отличие от богатой семьи Берга, дела у Томми дома шли с переменным успехом. Поговаривали, что бизнес его отца прогорал с завидной регулярностью каждые пять лет — его грандиозные замыслы и реальные возможности, мягко говоря, не совпадали. Поэтому Томми за свою недолгую жизнь успел повидать и сытые периоды, когда отец скупал путевки на курорты и мотоциклы, и черные дни, когда судебные приставы описывали имущество, а семья ютилась в крохотных съемных квартирах в ожидании новой бизнес-идеи отца.

Конрад обладал большим талантом к игре на скрипке, нежели к пению в хоре, и его голос был объективно самым слабым в их компании. Злые языки утверждали, что его вряд ли приняли бы в школу Лаврентия, не будь его отец здешним хормейстером. То, чего Конраду не доставало в плане способностей, он компенсировал упорным трудом, но никаких поблажек ему никогда не делали.

Их вообще никому не делали. Хормейстер руководил хором мальчиков школы Лаврентия десять лет и, по слухам, обменивался рождественскими открытками с самой королевой и с Мэрском Мак-Кинни Мёллер[40]. Методы его воспитания уходили корнями в худшие традиции старой консервативной школы, и когда новички попадали в хор, они редко видели его мягкую сторону. Любую неподготовленность к занятиям он воспринимал как личное оскорбление и никогда не упускал случая прилюдно устроить выбранному мальчику разнос на глазах у сверстников.

Такое обращение могло сломать любого ребенка. Но только не Якоба. Он словно заново родился, воспрянул духом. С тех самых пор его единственным спасением стал хор. Все барьеры рухнули.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты.

Так говорили о нем все вокруг.

— Прошу всех обратить внимание на меня!

Якоб открыл глаза. Музыка резко смолкла.

— Что-то идет не так. Я слышу фальшивую ноту, она режет мне слух, — дирижер раздраженным движением головы откинул челку назад. Якоб украдкой огляделся по сторонам, пытась вычислить этого безнадежного хориста. Такой обычно стоял в неглаженой рубашке и с вялой осанкой — дирижер должен был быстро поставить его на место.

— Ты, там! — дирижер указал прямо на него.

— Простите? — Якоб откашлялся.

— Отойди назад, — дирижер указал на место в глубине зала. — Ты стоишь не там. Твой голос совершенно не тянет высокие ноты.

Якоб огляделся, не уверенный, к нему ли обращается дирижер или к стоящим позади мужчинам. Это наверняка был кто-то из бубнил в последнем ряду. Из тех безголосых пассажиров, которые плетутся в хвосте, слабейших звеньев хора.

— Вы имеете в виду их? — он осторожно указал пальцем через собственное плечо.

— Нет, тебя! Твой голос постоянно плавает на полтона вверх-вниз. Ты совершенно не контролируешь интонацию... — Дирижер вздохнул. — Попробуй встать к басам, может, хоть там будешь попадать в ноты. — Он указал на мужчину слева от Якоба: — Йеппе, иди вперед. Давай... Попробуем еще раз, сначала.

Руководитель хора взмахнул руками. Va, pensiero зазвучала вновь, а Якоб стоял в растерянности, чувствуя, как взгляды остальных певцов прикованы к нему. Они высокомерно пялились на него, пряча злорадные улыбки за папками с нотами. Он уже знал, что после репетиции они будут шушукаться за его спиной в своих мелких интриганских группках. Станут обсуждать, как этот новенький заявился на первую репетицию с таким важным видом, будто он сам Паваротти[41], а на поверку оказалось, что поет он из рук вон плохо, ха-ха!

Внезапно нахлынули воспоминания. Мучительная боль в горле, сковывающий ледяной холод и полная уверенность в том, что он сейчас умрет...

Ему нужно было бежать.

Он схватился руками за шею, массируя кадык, чтобы унять подступающее удушье, и бросился прочь, продираясь сквозь тесные ряды мужчин. Но никто не уступал дорогу — ему приходилось буквально пробивать себе путь через стену из враждебной плоти. Их рты казались огромными и уродливо искривленными, брызги их слюны долетали до его лица, а их пение громом отдавалось у него в мозгу, пока он наконец не вылетел наружу и дверь с глухим стуком не захлопнулась за его спиной.

Он ошеломленно уставился на закрытую дверь. После столь успешного дня он ожидал избавления. Думал, что спазм, сковавший его голос, исчезнет, и он запоет как прежде.

Он вытащил из кармана телефон и открыл папку со старыми фотографиями. Эти снимки были его единственным оружием, всем, что у него осталось.

За дверью снова зазвучал хор Va, pensiero. Это было чудовищно несправедливо: он стоял здесь, в коридоре, а не в самом центре мужского хора, ведь Va, pensiero по праву была его песней. Он сам был подобен рабам из этого хора — беззащитной жертвой самозваных палачей. А с палачами можно сделать лишь одно, если хочешь вернуть себе свободу.

Они отобрали у него всё. Значит, он отнимет всё у них. У каждого по очереди.