Ассад

— Зачем вы пришли мучить мою мать снова, спустя столько лет? — Конрад Хорстен размашисто шагал взад-вперед по комнате ночного дежурного. — Разве она мало пережила?

Свои вопросы он адресовал Ассаду. Хелену, которая примостилась на узкой кушетке, он демонстративно игнорировал. Впрочем, это, похоже, лишь забавляло ее: слегка склонив голову набок, она наблюдала за метаниями разгоряченного мужчины. Сын Йетте Хорстен явно был не в себе от волнения, он держал сжатые кулаки перед грудью, точно боксер в бою с тенью, но Ассаду трудно было понять, был ли тот просто взбешен и оскорблен за мать или же сильно нервничал.

— Пожалуйста, присядьте, и я всё объясню, — попросил Ассад.

— Да черта с два я сяду! Мою мать досконально допросили в девятнадцатом году. Точнее, пытались допросить, потому что она вообще ничего не смогла рассказать. Знали бы вы, сколько раз я сам расспрашивал ее о том дне, но так ничего и не добился.

Ассад поднялся со стула и подошел вплотную к Конраду Хорстену. Мужчина был как минимум на голову выше его, но хлипкого телосложения. При желании Ассад мог бы согнуть его пополам без особых усилий.

— У нас появились новые сведения о том дне, — спокойно произнес он. — Сядьте. Живо.

— Новые сведения? — Конрад перевел взгляд с Ассада на Хелену и обратно. — Спустя четыре года?

— Давайте сначала поговорим о том, как для вас прошли дни в районе десятого ноября девятнадцатого года. — Ассад сел обратно.

— Да мне нечего добавить! — запротестовал Конрад. — Факт остается фактом: отец покончил с собой и пытался утащить мать в могилу. Я пытаюсь смириться с этим уже почти четыре года. — Он тяжело опустился на кушетку. — Мама ничего не понимает. Вообще ничего. Иногда она называет меня Оле. Наверное, раз десять она спрашивала сиделок, когда ее муж придет ее навестить. — Он откашлялся.

— У меня сложилось впечатление, что она что-то помнит. Я почувствовала некий... présence (проблеск), — подала голос Хелена.

— Господи помилуй, да вы ее вообще не знаете!

— Возможно, вы слишком близки к ней. Слишком глубоко вовлечены.

Конрад фыркнул:

— «Глубоко вовлечен»? Что это вообще значит? — Он резко кивнул в сторону Хелены и уставился на Ассада. — Если эта особа и ее мерзкие инсинуации будут отравлять здесь воздух, я больше не скажу ни слова.

Ассад вздохнул. Вообще-то они договаривались, что Хелена во время допроса побудет на вторых ролях. Как бы там ни было, Конрад Хорстен злился на Хелену, Хелена чувствовала себя оскорбленной, и эта борьба характеров точно не вела ни к чему полезному.

— Хелена? — Ассад бросил на нее умоляющий взгляд.

Несколько секунд Хелена сидела неподвижно с таким видом, будто не понимала, на что намекает Ассад. Затем она не спеша спустила ноги с кушетки, вышла и с грохотом захлопнула за собой дверь. Похоже, обратная дорога в Управление будет долгой и неприятной.

— Вас не было в Копенгагене, когда всё случилось? — Ассад снова повернулся к Конраду.

— Я был на гастролях в Ютландии со своим тогдашним симфоническим оркестром, когда мне позвонили из полиции. — Мужчина поправил галстук-бабочку утонченным жестом, всем видом показывая, как его оскорбляет необходимость оправдываться.

— Вашу мать нашли в подвале?

— Да, сиделкой. Вообще-то это довольно странно, ведь мама плохо ходила по лестницам, подвалом они уже не пользовались. Но сиделка почувствовала запах дыма и после недолгих поисков обнаружила маму в моей бывшей детской комнате. На моей старой железной кровати. Маму вырвало, она была без сознания. Когда сиделка наконец привела ее в чувство, она бредила, плакала и хваталась за голову. — Конрад взглянул на Ассада. — К счастью, сам я этого не видел. Всё это мне рассказали в полиции. Ваши коллеги должны были всё подробно записать. — Он сглотнул, будто у него пересохло в горле. — Как я понял, отец привязал маму к кровати какой-то веревкой. Бельевой. Обмотал петлями обе лодыжки и привязал их к спинке кровати. Руки были связаны за спиной. Представляю, какой ужас она пережила.

— А когда нашли вашего отца?

— Через несколько дней. Когда я приехал в родительский дом, маму уже увезла скорая. Их машины не было, и все решили, что отец сбежал. Я звонил ему несколько раз, но его мобильный был отключен. — Конрад невидящим взглядом уставился перед собой, тщетно пытаясь ослабить узел бабочки.

— Вашего отца нашли у озера Фуресё. Почему именно там?

— Понятия не имею. Нас ничего не связывало с этим местом. Я предлагал полиции проверить их летний домик в Рёрвиге, но там не было следов недавнего присутствия. Еще я сам прочесал лесные тропы, где отец обычно гулял. Но...

— Можно сказать, вы направили следствие по ложному следу.

Конрад вскинул голову:

— Не умышленно же. Я просто высказывал наиболее логичные догадки.

— Вашего отца нашли лишь через четыре дня, четырнадцатого ноября, верно? — Ассад читал в отчете, что тело мужчины висело на лодочном кране — Г-образной конструкции для спуска лодок на воду.

Конрад кивнул.

— Да. Его обнаружили двое охотников на уток. Я вообще не знал того места. Мы не занимаемся парусным спортом и никогда им не увлекались, так что зачем он поехал именно к озеру Фуресё, для меня загадка. Наверное, хотел убедиться, что умрет до того, как его кто-нибудь найдет.

— У вашего отца при себе были какие-то личные вещи, кроме одежды?

— Бумажник и телефон. Больше ничего.

— Его телефон? Он всё еще у вас?

Конрад потер лоб.

— Его телефон? Ну... Наверное, лежит в какой-то коробке в подвале. У меня пока просто не дошли руки разобрать родительские вещи.

— Мы бы очень хотели взглянуть на этот телефон. Нам известно, что их машину нашли у озера неподалеку от тела вашего отца. Что с ней стало?

— Их «Вольво»? Мне ее сразу отдали. Она какое-то время постояла у меня, а потом я ее продал.

Ассад кивнул. Надо будет попросить Розу пробить номера и узнать, кто купил эту машину. Если повезет, в ней и сегодня можно обнаружить какие-нибудь зацепки.

— Дело закрыли как «расширенное самоубийство». Ваш отец когда-нибудь говорил, что больше не хочет жить?

Конрад пожал плечами:

— Для него это был тяжелый период, так что я не сказать чтобы сильно удивился.

— Почему? Он устал от ухода за вашей матерью или...

Конрад вскинул глаза.

— Черт возьми, нет! Наоборот. Мама, пожалуй, была единственным человеком, которого он любил беззаветно. Он настаивал на том, чтобы ухаживать за ней самостоятельно. Для него это было делом чести. Обет, который они когда-то дали друг другу. «В горе и в радости», понимаете?

— «Единственный, кого любил беззаветно»... А как же вы? — Ассад слегка подался вперед.

— А что я?

— Разве он не любил беззаветно вас? Собственного сына?

Ассад невольно подумал об Альфи, оставшемся дома. И о дочерях, которых он не видел слишком много лет. Он отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть упущенное время, но раз это было невозможно, теперь он старался каждый день повторять детям, как сильно их любит. Даже в те дни, когда ссоры шли бесконечной чередой.

Конрад посмотрел на Ассада так, будто не до конца понял вопрос.

— У нас были сложные отношения. — Он опустил глаза. — Я думаю... Точнее, я знаю, что был для него разочарованием.

— Почему вы так решили? — Ассад мельком глянул на диктофон, проверяя, идет ли запись. Недолюбленный сын, затаивший обиду на отца? Не в первый раз в истории это приводило к убийствам и насилию.

— Я никогда не оправдывал его надежд. Он много лет руководил мальчишеским хором, но я пел далеко не так хорошо, как ему хотелось. В школе я учился хуже, чем он ожидал. Из-за меня у меня так и не появилось брата или сестры: во время моих родов у мамы возникли осложнения, и врачам пришлось удалить ей матку. Из-за таких вот пустяков, — Конрад натянуто улыбнулся. — В детстве мне частенько приходилось выслушивать упреки по этому поводу. Так что нет, я вряд ли был тем, кто пролил больше всех слез на его похоронах.

Хорстен принялся нервно теребить манжету. Ассад заметил, что тот грызет ногти.

— По иронии судьбы я пошел в точности по его стопам. Я имею в виду музыку, — Конрад поднял глаза. — Несколько месяцев назад меня назначили руководителем того самого мальчишеского хора. Это наполняет мою жизнь глубоким смыслом.

— Вы упомянули, что для вашего отца это были тяжелые времена?

— Да, незадолго до этого его уволили с должности председателя правления частной больницы «Харис». Это его подкосило. Он чувствовал, что на него повесили вину за череду скандалов в клинике.

— Что за скандалы?

— «Скандалы» — это словечко прессы, — Конрад изобразил кавычки в воздухе. — Скорее, речь шла о досадных инцидентах. Неудачная операция, неудовлетворительные результаты терапии. В таком духе. Будучи председателем правления, отец не имел отношения к конкретным врачебным ошибкам, но владельцам нужно было продемонстрировать жесткие меры, и его сделали козлом отпущения. — Лицо Конрада исказилось в горькой гримасе. — Я знаю, что ему было безумно стыдно. Но я никогда не думал, что он дойдет до отчаяния и решится причинить вред себе и маме. Я научился с этим жить. Но простить...

— Простить самоубийство?

— То, что он пытался убить маму. — Конрад пожал плечами. — Священник на похоронах говорил, что отец сделал это из любви. Но разве это любовь — связать пожилую женщину по рукам и ногам и оставить умирать от удушья? Мог бы выбрать какой-нибудь более... гуманный способ.

— Вы уверены, что это было самоубийство?

Конрад изумленно воззрился на него.

— Но ведь это были ваши выводы. Полиции.

— Но он оставил что-нибудь, подтверждающее это намерение? Предсмертную записку?

— Нет, отец не отличался сентиментальностью. Единственное, что... — Конрад принялся водить пальцем по краю манжеты сорочки.

— Да?

— Отец был крайне педантичным человеком. Для него было делом чести держать дела в идеальном порядке. Поэтому меня удивило, что он не подготовился. Ну, знаете — не освободил холодильник, не оплатил счета, не отменил подписку на газеты, не обновил завещание. На кухонном столе лежала неоткрытая пачка ванильного печенья, купленная в тот же день. А ведь он был невероятно экономен.

— И почему он просто не лег рядом с вашей матерью, чтобы умерить вместе? Как вы думаете, их кто-то мог прервать?

Конрад поднял глаза. Похоже, эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову.

— Я действительно не знаю. Может, не выдержал зрелища ее смерти. Может, запаниковал. — Руки сына задрожали сильнее.

— Из дома ваших родителей что-нибудь пропало, Конрад?

— Нет... Как я и говорил тогда полиции, следов взлома не обнаружили. Мамины украшения и столовое серебро лежали на своих местах.

— Конрад, это вы убили своего отца?

— Что?! — Конрад округлил глаза.

Ассад прекрасно понимал, какой шок испытывают люди, когда человек с его добродушной внешностью плюшевого мишки внезапно задает столь леденящие кровь вопросы.

— У нас есть основания полагать, что десятого ноября девятнадцатого года в доме ваших родителей находился кто-то еще, — пояснил он.

Дверь распахнулась от пинка обутой в ботинок ноги, и в комнату вошла Хелена, искусно балансируя тремя чашками кофе. Поставив их на стол, она извлекла из кармана куртки десяток пакетиков сахара, половину бросила Ассаду и бесцеремонно уселась на кушетку рядом с Конрадом.

— Что я пропустила? — поинтересовалась она.

— Мы как раз подошли к самому важному, Хелена, — тихо произнес Ассад, рассчитывая, что напарница поймет намек, выйдет в коридор и позволит ему закончить допрос.

— Ах, très bien (прелестно), — отозвалась она вместо этого, откинулась на спинку кушетки и принялась рвать один пакетик с сахаром за другим.

Ассад вздохнул.

— Конрад, в наше распоряжение попала аудиозапись, которая, как мы полагаем, является звонком вашей матери в службу спасения.

— Моей матери? Да она вообще не умеет пользоваться телефоном.

— Весной девятнадцатого года вашим родителям выдали так называемую брошь для больных деменцией в рамках муниципального пилотного проекта. Это устройство могло...

— Да-да, я помню. Отец рассказывал о ней. Ну и что с ней? — Конрад раздраженно отмахнулся.

— Согласно фотографиям из материалов дела, брошь была на ней в тот вечер, когда ее нашли в подвале. Послушайте вот это. — Он нажал кнопку воспроизведения на своем телефоне и прибавил громкость. — Вы узнаете эти голоса?

Конрад слушал, и на его лице проступал всё более глубокий ужас.

— Это моя мама напевает. И голос отца на заднем плане зовет на помощь, кажется... Какая гадость. Когда это было записано?

— В тот самый день, — сухо вставила Хелена.

— На броши достаточно было одного нажатия для вызова. Возможно, она случайно активировала сигнал тревоги, — пояснил Ассад.

— В тот день? Но почему никто не приехал?

— Звонок поступил на автоответчик, за которым никто не следил. Куратора проекта к тому моменту уволили.

— Какая чудовищная халатность, — вставила Хелена (из-за акцента Конраду послышалось другое).

— Халат? — Конрад Хорстен непонимающе посмотрел на Хелену.

— Пренебрежение обязанностями. Глупость, которую совершили в муниципалитете, — поспешил объяснить Ассад.

— Халатность? — Конрад обхватил голову руками. — Моя мать чуть не погибла из-за чьей-то халатности?

— Как вы сами слышите, Конрад, в тот день после полудня в доме ваших родителей действительно находился посторонний мужчина, — сказал Ассад.

— Но... — Было видно, как у Конрада Хорстена рушится привычная картина мира. — То есть вы хотите сказать, что на них напали... что кто-то убил... — Он не мог заставить себя произнести эти страшные слова.

— Да. Всё указывает на то, что на ваших родителей напали в их собственном доме. Иными словами, мы отрабатываем версию об убийстве вашего отца и покушении на убийство вашей матери, а не версию о расширенном самоубийстве, к которой полиция тогда пришла trop vite (слишком быстро), — заявила Хелена с такой ледяной уверенностью, что Ассад невольно посмотрел на нее. Она, конечно, была притягательной женщиной, но если не научится держать язык за зубами во время его допросов, ее пребывание в отделе «Q» закончится trop vite (слишком быстро) под фанфары.

— Мужчина на записи говорит «заткнись»... Вы узнаете этот голос? — спросил он у Конрада, который жестом попросил запустить аудиофайл еще раз.

Тот слушал, зажав голову руками.

— Нет, — наконец произнес он. — Совершенно незнакомый голос.

— А его слова? «Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься». Что это может означать? Кого, по-вашему, подвел ваш отец?

— Я правда не знаю, — ответил Конрад. Он поднял покрасневшие глаза. — Мой отец всю жизнь занимал руководящие посты. Он отвечал за маму. За меня. Разумеется, он совершал ошибки, но... из-за этого ведь не убивают.

Хелена поднялась на ноги:

— Люди убивают и за куда меньшие прегрешения. Что за мелодию напевает ваша мать?

Конрад растерянно повел плечом, словно этот вопрос показался ему неуместным или совершенно неважным:

— Это Моцарт, кажется. Любимый композитор мамы.

— Какое произведение? — не уступала Хелена.

— Похоже на Laudate Dominum — самую известную часть хорового произведения 1780 года[33]. Сольную партию там часто исполняет мальчик-сопрано.

— Ага, — протянула Хелена. — Для вашей матери это произведение имеет особое значение? С этой музыкой связаны какие-то конкретные воспоминания?

Конрад наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях и судорожно задышал, издавая звуки, похожие на то, как шумно прихлебывают очень горячий чай. Ассад понял, что мужчина плачет.

— Думаю, это напоминает ей обо мне, — наконец выговорил он. — Мальчишкой я репетировал эту вещь без конца, изо дня в день. Но отец так и не доверил мне соло. Ни единого разу.