Узкое темное шоссе вьется изгибами, а мысли мои возвращаются к похоронам Виктора. Свекровь, подавленная горем, постарела на глазах. Всегда подтянутая, ухоженная, она выглядела замученной и больной. Когда она устремила в мою сторону полные ненависти глаза, меня замутило. Хорошо, что рядом стояла Элла и я буквально впилась в ее локоть. Сердце бешено стучало, в кончиках пальцев покалывало.

После кладбища я сымитировала обморок, чтобы не присутствовать на поминках. Со мной в больницу поехала Аня, потом мы с ней долго разговаривали. Это она предложила поискать мне квартиру на первое время, пока я не улажу здесь все официальные моменты. Кажется, она была уверена, что теперь-то меня и подавно ничто не удержит в Алатыре.

Милая Аня… Поначалу она боялась отпускать Дениса на работу, заставляла носить с собой газовый баллончик. Чуть спокойнее стало, когда выяснилось, что за убийством Виктора стоит псих из прошлого.

– Хотя пока его не поймали, – твердит она, – окончательно спокойной быть нельзя. Мало ли что ему придет в голову? Вдруг он продолжает бродить где-то в районе больницы, одержимый навязчивой идеей?

Наконец я вижу здание больницы, замершее среди запорошенных белым холмов. Щетки на лобовом стекле сметают снег, превращая его в грязноватые полосы. Небо сегодня мутное, невнятное, но на душе у меня светло и радостно.

Двор у больницы темен и пуст, еще рано для активных прогулок. Да и погода не сильно располагает. Дениса я застаю в кабинете и сразу, не дожидаясь, пока он начнет спрашивать о моем самочувствии, заявляю:

– Денис, я хотела бы забрать Зою домой.

– Сейчас? Ты уверена, что это подходящий момент? Может, тебе нужно восстановиться? В том смысле…

– Скажи, я же могу забрать ее прямо сейчас?

– Конечно, но…

– И она будет считаться вменяемой? То есть, я хочу сказать, может ли она снимать деньги со своего счета, распоряжаться своим имуществом?

– По закону, ограничение прав пациента только на основании диагноза и факта нахождения в больнице недопустимо. Обычно такие ограничения вызваны конкретными обстоятельствами. Но в вашем случае таких не было.

– Значит, можно?

– Я подготовлю все бумаги.

– Ты как будто что-то недоговариваешь?

– Извини, просто мне подумалось… Вы могли давно забрать ее.

– Да? Но Виктор говорил, ей нужно лечиться.

– А я был уверен, что это ты пока не спешишь, – смущается Денис (деликатный намек на мою депрессию и неуравновешенность). – Не в том смысле, что я тебя виню…

– Все в порядке. Я понимаю. Наверное, Виктор хотел как лучше для нас. Но сейчас мне будет легче, если рядом будет родной человек.

Закусываю губу и отворачиваюсь, чтобы придать себе вид страдающей вдовы. А на деле думаю о том, как странно устроена жизнь. Я мечтала докричаться до окружающих, чтобы все знали, за какое чудовище я вышла замуж. Теперь же четко понимаю, что никому не расскажу, каким уродом он был. Слишком многое поставлено на карту.

Следующим пунктом моего маршрута становится клиника, где сейчас живет свекровь. Отделочные работы приостановлены, на входе громоздятся банки с краской, сбитые козлы, всякий строительный мусор.

Одинокий рабочий в углу составляет стопки плиток в целлофане. Он же и говорит, где найти «хозяйку». Свекровь сидит за столом в комнате, которая должна была стать кабинетом Виктора. Практически вся мебель уже установлена, особенно хорош кожаный диванчик сбоку, но основное внимание приковывают стены, украшенные дипломами и наградами Виктора. Среди прочего замечаю нашу свадебную фотографию на полке сбоку от стола. Большое окно с видом на двор, утопающий в снегу. Представляю, какой красивый вид будет из этого окна летом.

– Вы не возражаете, если я присяду?

– Как будто я могу тебе что-то запретить, – цедит свекровь. Перед ней стоит дымящаяся чашка с кофе.

– Как вы себя чувствуете? – Мой вопрос звучит так неискренне, что я сама стыжусь его, но раз я пришла сюда – пути назад нет. Я постоянно напоминаю себе, что эта женщина хотела убить меня и наверняка довела бы дело до конца.

– Не хочу верить, что моего сына больше нет, – с ненавистью глядя на меня, заявляет свекровь. – И мы обе знаем, что никакого наркомана там не было. Это ты убила Виктора! Поверь, тебе это не сойдет с рук…

– Убийцу видели свидетели. Я понимаю, для вас это тяжелый удар. И обвинять кого-то в случившемся – вполне ожидаемая реакция. Но на всякий случай предупреждаю: если вы решите хоть как-то мне навредить, у меня сейчас включен диктофон – и я предупредила своего адвоката, что иду к вам поговорить о наследстве.

– Что, не так-то просто изображать скорбящую вдову? – вдруг меняет она свой тон на саркастический.

– Ну вы же как-то изображали любящую свекровь, когда давно вынашивали план избавиться от меня. Но я пришла поговорить не об этом, сейчас мне важно разобраться с имущественными делами. Я хочу уехать.

– Тварь! Ты не получишь ничего!

– Еще раз повторяю: если вы продолжите мне угрожать, я расскажу полиции всю правду о смерти Саши. У меня есть доказательства того, что видео было отправлено раньше. Я также догадываюсь, что и ваш муж умер не своей смертью.

– Ну, допустим, про мужа ты уже ничего не докажешь.

– Но дурная слава о вас пойдет…

– Чего ты сразу не сказала полиции правду про Сашу? – глухо спрашивает свекровь, высыпая себе в чашку пакетик сахара.

– Тогда мне пришлось бы признаться, что я жила с тираном и убийцей, знала о его наклонностях. Согласитесь, после такого я автоматически стала бы первой подозреваемой. Мне не нужно, чтобы в нашей жизни копались. Что было – то было.

– Как тебе удалось провернуть фокус с отпечатками пальцев? – Она разглядывает меня с любопытством, помешивая сахар ложечкой. – Ведь у тебя брали отпечатки сразу же, даже у меня брали! Проверяли всех, кто ездил в машине, но твои не совпали с теми, что были на стекле.

– У настоящей женщины должны быть свои маленькие секреты, – выговариваю я, стремясь выглядеть сильной, хотя нервы мои на пределе. – Поверьте, если вы не оставите мне выбора, я пойду до конца и добьюсь, чтобы вас посадили за соучастие.

– Блефуешь!

– У меня есть записка Саши, которую она спрятала в шишечке кровати. Я расскажу про подвал и про ту схему, которую провернул Виктор, чтобы выйти сухим из воды. Я знаю, что он экспериментировал с лекарствами, при помощи которых вызывал агрессию у пациентов. А у одного моего знакомого хакера есть доказательства, что видеописьмо было удалено после первого ухода Саши, а потом залито снова, уже под новой датой. Не загоняйте меня в угол, и я даже не стану делить с вами дом. Мне он не нужен. Я заберу только деньги сестры, которые хранились на счете.

– А клиника?

– Сюда вложены мои деньги, так что мне придется ее продать, чтобы получить свое. Квартира в Москве сама себя не купит…

– Думаешь, снова устроишься в Москве и забудешь все как кошмар? Нет, дорогая, тебе с этим жить до конца дней…

– Как и вам.

Свекровь встает и подходит к окну, задумчиво смотрит на падающий снег.

– Знаешь, а ведь он был чудесным малышом. Светлым, чистым, веселым. Где я упустила тот момент?.. А хочешь, я расскажу тебе одну историю?

– Не хочу.

– А я все равно расскажу. Года два назад я смотрела передачу про одну секту. Неважно даже, как она называлась. Там показывали разных людей, которые прошли через этот ад: кто-то потерял квартиру, кто-то рассудок. Одна достаточно молодая женщина сбежала из этой секты с детьми, она как раз была женой одного из сыновей этого самого Верховного. Так вот, на протяжении всего выпуска сбежавшая из поселения женщина казалась мне самой адекватной из всех показанных. Она снимала квартиру, вроде даже работала, дети стали посещать школу. Но концовка меня просто убила. На голубом глазу эта дама стала рассказывать, как освободилась от уз секты, зато познакомилась с чудесной женщиной, основавшей какую-то общину ведьм. И теперь они поклоняются Матушке Земле и Солнышку, которое через макушку отправляет им какие-то токи. То есть она ушла от мужа из одной секты и попала в другую, к ведьмам.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Потому что тогда я поняла одну важную вещь: есть такие люди, им все равно во что верить, они очень ведомы и самостоятельно не могут мыслить. Вот и попадаются им определенные типажи на пути. Незрелое сознание, не желающее ответственности за свою жизнь, всегда найдет себе идола. Как бы того ни называли. И всегда будет искать причину оправдать собственное фиаско. Твой финал будет намного страшнее киношных ужасов. Ты еще будешь вспоминать моего сына как самое лучшее, что было в твоей жизни.

– Вы меня совсем не знаете! – рявкнула я, чувствуя, как внутри закипает злость и бессилие.

Свекровь устало махнула рукой:

– На самом деле ты знаешь, что я права. Все, проваливай. Освободи дом, ключи от клиники я оставлю Денису. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу.

– Взаимно, – быстро сказала я, направляясь к двери и хлопая ею громче, чем нужно.

Всю дорогу до дома я нервно жевала губы, переваривая сказанное. Не то чтобы я была согласна с ее словами, но было в них что-то пугающее. А что, если я на самом деле притягиваю проблемы сама? Еще возникло нехорошее чувство, будто она знала про меня и Данилу. Знала или догадывалась. Даже если и так, даже если Виктор успел ей о нем сказать, разве это что-то меняло? У нас с Данилой ничего не было и быть не могло. Я его даже ни разу не видела после всего. Зоя говорила, что его вернули в обычное отделение, но больше он с ней не контактировал. Она тоже не делала попыток, чтобы не вызывать лишних подозрений.

* * *

Первым делом после клиники Зоя попросилась погостить к матушке Марии, и я отвезла ее туда на день. И вот сегодня заехала забрать сестру. Нам нужно было получить выписку, назначения и оставшиеся вещи Зои.

– Можно пока в сквере посижу? – спросила Зоя, и я поняла, что она не хочет снова оказаться на территории вместе с больными.

– Конечно. Отвезу тебя в кафе, съешь пирожное, потом можешь прогуляться в сквере. Только никуда не уходи.

Все это время я думаю, как бы увидеться с Данилой. Представляю нашу встречу и то, что скажу ему, но оказываюсь совершенно не готова столкнуться с ним так неожиданно. Он сидит на лавочке и со скучающим видом что-то чертит ногой на земле.

Я подхожу и сажусь рядом, он даже не поворачивает голову.

– Уезжаете?

– Да, как только получится решить вопрос с клиникой. А ты остаешься?

– Мне пока никак нельзя в мир нормальных, – грустно улыбается он.

– Как ты вообще?

– Как можно чувствовать себя в психиатрической больнице? Я-то еще ничего, могу за себя постоять, а некоторые… Ты же знаешь, как тут обращаются с больными?

Я решаю проигнорировать этот вопрос, потому что только сейчас позволяю себе в полной мере сопереживать. Раньше мой организм находился в таком шоке, что эмпатия была напрочь отключена.

Запустив руку в карман, я достаю Алатырь и кладу его на колено Даниле.

– Держи, он мне больше не нужен. Спасибо за все. Я даже не знаю, что еще сказать.

– Пожалуйста. Только он теперь твой навсегда. Алатырь Евы. Пусть охраняет тебя от всякой нечисти.

– Данила…

– Лучше молчи, – улыбнулся он. – Я тоже прощаться не люблю. Такая тоска накатывает, скажешь лишнее – потом жалеть будешь. Зачем тебе еще один псих в твоей жизни?

– Ты не псих! Ты… очень дорог мне. Скажи, это правда?.. Ну что ты взломал чьи-то данные и просил выкуп?

Его левая щека заметно дергается, ему точно не хочется это обсуждать, но он все-таки отвечает:

– Да, я хотел оплатить лечение девушки, которую любил. У нее нашли лейкоз. По крайней мере, она мне так говорила и даже показывала анализы, справки из больницы. Когда я получил деньги и перевел их на ее счет, она меня сдала. Оказалось, со здоровьем у нее все в порядке. А деньги со счета исчезли. Теперь она где-то в теплых странах, а я тут.

– Это ужасно! Почему ты не говорил в полиции, что она тебя обманула?

– Брось, я сам виноват. Виноват и в шантаже, и в своей доверчивости. Так что наказание вполне заслужил. И даже был согласен сесть в тюрьму. А вот мои работодатели очень боятся остаться без такого ценного работника, они и похлопотали, чтобы я отлежался здесь. Обещают помочь, а там кто знает, как оно сложится. Я ко всему готов.

– Ты же не пытался ее задушить?

– И про это ты знаешь? – чуть улыбается Данила. – Да, она так и сказала полиции, когда сдала меня. Чтобы наверняка упечь надолго. Ну был рад тебя видеть. Выглядишь отлично. Свобода тебе к лицу.

Он берет мою ладонь, кладет в нее Алатырь, встает и идет к больнице. Мне хочется догнать его, вцепиться руками в плечи, ощутить его губы на своих губах. От этой картинки у меня перед глазами все плывет, так сильно я хочу быть с ним.

Не выдерживаю и окликаю его:

– Мы будем приезжать, я навещу тебя, хорошо? Ты же будешь тут?

– Честно, не знаю, – пожимает он плечами. – Если ты будешь искать меня, я найдусь.

Зоя, ожидавшая меня в сквере через дорогу, вздыхает и глядит с укоризной.

– Вы просто попрощались?

– Да, просто попрощались. А что я, по-твоему, могла сделать? Он остается здесь, – отвечаю я, хотя сама чувствую на сердце не просто тоску, а непомерный груз.

Я уговариваю себя, что все будет хорошо. Приеду в нашу квартиру, выпью кофе, приму душ, и жизнь уже не будет казаться такой скверной. Я боюсь себе признаться, что свобода так же напоминает страшный сон, как и неволя первое время.

– Зоя, расскажи: как тебе было в больнице?

– На самом деле? Ты точно готова это слушать?

– Да, теперь можно.

Зоя пожимает плечами:

– Ко мне было особое отношение. Все знали, что я свойственница врача. Но в целом ужасно. Персонал отделения закрывает глаза на беспредел, который там творится. Санитары применяют физическую силу по любому поводу – запихнуть в рот таблетки, накормить едой, которая и на еду мало похожа. И просто так – без повода. Я видела, как инвалида первой группы, совершенно беспомощного, избил санитар за то, что мужчина заступился за другого больного. Кулаками бил по грудной клетке, пока ребра не хрустнули. А медсестра после попытки родственников инвалида пожаловаться обвинила его во лжи.

– Это все ужасно… Хотя я изучала документы, после случая со сбежавшими больными клинику вроде проверяли. Сообщили, что никаких нарушений со стороны медицинского персонала в их отделении нет. Вот и весь ответ.

– Глупо было бы ожидать чего-то другого. Кто добровольно распишется в своей беспомощности и полном равнодушии по отношению к больным? Вообще, больница ужасна, но, знаешь, я не жалею, что провела там столько времени. Я получила там принятие от других пациентов. Благодаря некоторым людям этот период жизни был не страшным.

– Ты про Данилу?

– В том числе. Когда он появился, все будто бы подчинились его воле. Есть такие люди, присутствие которых все настраивает, все чинит. Будто лечит. У нас даже медсестры к нему прислушивались. Но все, что говорят про еду, тюрьму, изоляцию, хамство и врачей – правда. Врачам там было абсолютно не до нас. Разве что Денис еще похож на человека, но это потому, что он новый здесь. Оботрется – станет таким же, как и все. Первое время я была в отчаянии. Мечтала выйти как можно скорее и забыть это. Но сейчас иногда даже скучаю по этому времени. Нигде до этого я не могла быть собой и говорить с людьми настолько честно. Мне не приходилось притворяться нормальной, и из-за этого я чувствовала себя настолько нормальной, что даже надоело. Как ты с этим живешь?

– Быть нормальной не так-то легко, – грустно улыбаюсь я.

* * *

Алатырь не отпустил меня. С Эллой и Максимом мы теперь общаемся мало, хотя они поначалу очень помогли с похоронами и документами. Свекровь уехала к себе, но я все равно не вернулась в дом. Не хотела видеть его даже издалека. Мне казалось, стоит зайти во двор – и дом снова засосет меня в свое темное чрево, где я навеки останусь пленницей. Окружающие решили, что мне просто больно там жить без любимого мужа, поэтому никто не задавал лишних вопросов.

Я все так же снимаю квартиру в центре, недалеко от Ани с Денисом. Мы подружились с Аней, теперь я часто заезжаю к ним в гости, мы с ней пару раз ходили в театр и на мастер-класс по итальянской кухне. На Рождество я с Зоей поеду к отцу, он пригласил нас погостить.

Клинику я решила оставить, чтобы иметь возможность помогать, хоть чем-то искупая свой грех. В последние годы в стране появилась тенденция на оказание пациентам с психологическими проблемами внебольничной помощи – в этом помогает расширение круга врачей, которые «ведут» пациентов, и персонифицированная терапия. Денис согласился работать в нашей клинике, а еще пригласил в Алатырь несколько молодых специалистов, которые с ним учились. Аня будет работать у нас администратором, Зоя готова помогать с документами. Я не так наивна, чтобы мечтать изменить мир. Но даже если я изменю крошечный мирок вокруг себя, разве это не будет счастьем?

А, насчет Данилы… Буквально через неделю он сбежал из клиники и исчез. Говорили, что его разыскивают, наверное, его дело не закрыто… Часто думаю о нем и хочу попытаться его найти, но что-то меня сдерживает. Я вряд ли захочу в ближайшее время строить серьезные отношения, привести кого-то в свою квартиру… Мне кажется, это уже невозможно. Но мы часто говорим одно, а случается другое.

Хотела бы я продолжения отношений с Данилой? Тоже не знаю. Я чувствую к нему что-то сильное и настоящее, но понимаю, что он как йод для моего сердца: там пока сильно жжет. Да и «Жили они долго и счастливо» – это финал волшебных сказок, а моя история очень мало напоминает сказку. История Данилы тоже мрачная и с открытым финалом. Хотя я верю, что рано или поздно все образуется, станет на место. Главное – я снова чувствую себя живой. Я вижу свое будущее.