Еще сутки я провожу в больнице в полном неведении. Все, что удается узнать от медперсонала, не сильно помогает. Свидетелей, кроме Данилы, нет, сестра в больнице.

Каков мотив убийства и произошло ли оно только из-за желания ограбить машину – это сотрудникам Следственного комитета предстоит выяснить. Они склонны думать, что нападавший и был тем самым поджигателем. Сначала он пробрался в больницу в надежде найти сильнодействующие препараты, возможно что-то поджег по неосторожности, пытаясь подсветить себе шкафы. Когда его спугнули, он затаился и напал уже на моего мужа. Как бы то ни было, налицо очередное разбойное нападение. В последнее время они происходят в Алатыре все чаще. Как уже было сказано, камер видеонаблюдения на заднем дворе больницы нет. Хотя в этом случае они бы сильно помогли следствию. И не исключено, что после такого въезд на территорию и вовсе закроют. В целях безопасности.

Тихо-тихо, не беспокойте ее, пусть поспит. Стресс какой…

Я отчаянно пользуюсь тем, что про меня все словно на время забыли. Встаю с кровати и подолгу сижу у окна. Я не хочу сдаваться, я не слабая. Должна быть сильной хотя бы ради сестры, кроме меня, у нее никого нет. В коридор я не выхожу, чтобы случайно не встретиться с Данилой. Конечно, он сейчас в закрытом отделении, но, зная его возможности… Я просто не уверена, смогу ли притворяться перед ним, а если и смогу, то что скажу?

Долго так продолжаться не может (а жаль, я впервые за долгое время чувствую себя в безопасности), после обеда дверь в палату открывается и ко мне заходит Зоя во всем черном, за ней следует Анна. В груди расплывается горячая клякса страха: зачем приехала Анна? Уже была здесь с Денисом или это она привезла Зою?

Зоя бросается меня обнимать, я растерянно прячу лицо в ее распущенных волосах. Она плачет, и у меня тоже начинает щипать глаза.

Господи, что я должна сказать? Почему здесь Анна? Они что, раскусили Зою и привезли назад в больницу? Где тогда полиция?

Все эти мысли со скоростью света проносятся в голове, пока я бормочу соболезнования сестре. Стараюсь не сказать лишнего, пока не пойму, что происходит.

Анна прикладывает к глазам салфетку и простуженным голосом поясняет:

– Я на больничном, так что сегодня свободна. Можешь оставаться сколько хочешь, потом отвезу тебя домой. Пока побуду у Дениса, выпью чая, с утра кусок в горло не лез. Думаю, вам надо поговорить.

– Спасибо, – благодарно кивает Зоя. Я только растерянно моргаю.

И вот мы остаемся одни.

– Не волнуйся, – шепчет она мне, поспешно снимая сережки и мое кольцо.

– Как ты? Я чуть с ума не сошла…

– Почти ни с кем не разговаривала, убитой горем вдове это позволительно. Хорошо, что люди так боятся быть нетактичными. У меня почти ничего не спрашивали, но все равно я заучила все, что говорила. Запоминай…

Я слушаю каждое слово, потому что пока плохо понимаю, как мне играть свою роль дальше. Нужно быть очень осторожной в высказываниях. Все, что говорила Зоя, мне придется повторить еще десятки раз.

Пока мы быстро меняемся одеждой, Зоя пересказывает ее разговор со следователем и предупреждает:

– Там приехала твоя свекровь. Она рвет и мечет. Обвиняет во всем тебя. Хорошо, что Максим и Элла взяли ее на себя, она сейчас где-то в полиции. Тебе придется сложно, но обещай, что будешь держаться.

– Я не знаю… Я не настолько сильная, как ты.

– Ты сможешь. Ты столько терпела, осталось совсем немного, и мы будем свободны.

Когда я покидаю палату, мне каждую секунду кажется, что вот-вот за мной побегут с криком «Держи ее!». Странно, но жизнь вокруг продолжается в своем собственном замедленном больничном ритме. Разве что те, кто в курсе трагедии, бросают на меня сочувственные взгляды. Соболезнования они уже успели выразить Зое, когда она шла ко мне в палату.

Из больницы Анна везет меня к Элле и Максиму, смущенно поясняя, что у нас дома сейчас работает полиция.

– Почему они там? – встревоженно уточняю, опасаясь, что вот сейчас и начнется самое страшное.

– Пока не знаю, с ними плотно общается Максим, они тебе все потом расскажут. Но я думаю, ты сама пока не захочешь ехать домой и оставаться одна. Или поехали к нам? Просто Максим настаивал, что тебе у них будет лучше. Их мальчишки в санаторий уехали…

– Нет, все в порядке. Побуду у Эллы и Максима. Я должна помочь следствию. Плохо то, что я сама мало что знаю, голова до сих пор будто ватой набита.

– Ты хорошо держишься… Не знаю, как бы я…

– Просто я пока еще ничего не осознаю.

Замолкаю и утыкаюсь лицом в ладони, чтобы прервать беседу.

Пользуясь деликатностью Анны, которая основную часть пути сочувственно молчит и просто ведет машину, я думаю.

Что полиция делает у нас на участке? Они что, как-то узнали про тело Саши? Может, Данила все-таки выполнил свою угрозу и отправил письмо с доказательствами?.. А вдруг меня сейчас начнут спрашивать о проблемах в нашей семейной жизни? Если я хоть словом намекну, как обращался со мной муж, они тут же уцепятся за версию с убийством. Знать бы, что в отчете о месте преступления… Нашли ли они какие-то улики, изобличающие меня? Не зная ситуацию в мелочах, я не могу как следует продумать свою речь.

Остаток дня у Максима и Эллы проходит как в тумане. Я звоню отцу и сообщаю, что произошло. В середине разговора, не выдержав, начинаю рыдать. Элла приносит мне успокоительное. Отец явно растерян: он и в обычной жизни слабо представляет, о чем со мной разговаривать, а в такой ситуации тем более. Мне не нужна его поддержка, но я должна выполнять все то, что делала бы любящая жена, случись такое. Конечно, первым делом я должна звонить родным и рыдать. Отец мнется, пытаясь сказать, что они не смогут приехать на похороны. Он еще не оправился после операции, ходит с трудом, жена ухаживает за ним и за своей парализованной матерью.

– Может, тебе нужны деньги? Я мог бы…

– Нет, спасибо, мы справимся.

– Как только мне станет лучше, приеду. Крепись, дочка.

– Спасибо.

– Приезжай к нам, в доме места хватит. Поживете, пока не придешь в себя…

Закончив разговор с отцом, я набираю номер свекрови, но у нее отключен телефон. Это меня очень радует, потому что я не знаю, что сказала бы ей.

Элла прячет глаза и объясняет, что свекровь ведет себя странно.

– Она буквально взяла следователей в заложники. Требует, чтобы убийцу нашли прямо сейчас. И еще она зациклена на том… что ты говоришь не всю правду.

– Она всегда ревновала меня к Виктору, – со слезой в голосе отвечаю я, – ты же знаешь, он был ее единственным ребенком. Такие матери тяжело переживают сепарацию. Но мне казалось, она неплохо относилась ко мне.

– Ей нужно время, чтобы принять…

– Я была там, поблизости, и не смогла помочь Виктору. Наверное, я и правда виновата…

* * *

Вечером к нам приезжает следователь – и у нас начинается очень интересный разговор. Он спрашивает, ездила ли в нашей машине моя сестра, и поясняет, что дактилоскопировать должны всех, кто последнее время мог там бывать.

– Нет, Зоя вообще не ездила в машине. Мы всегда ходили гулять куда-то неподалеку, пешком.

– Да, я так и думал, это просто формальность.

После «формальностей» он приступает к главному:

– Вашему мужу кто-то угрожал последнее время?

Я, застыв, смотрю на него широко распахнутыми глазами.

– Откуда вы знаете?

– На адрес участка поступил анонимный звонок. Звонивший сообщил, что отомстил вашему мужу за то, что тот увел у него девушку. Мы поговорили с коллегами и друзьями вашего мужа и выяснили, о чем речь.

– Девушку? Сашу? Да, я в курсе, что она была… – запинаясь, бормочу я, пытаясь понять, к чему клонит следователь.

– Скорее всего, нападение на вашего мужа не было случайностью. Кажется, мы знаем мотив, из-за чего преступник напал именно на него. И это связано с его прошлым.

– С прошлым? Эта девушка бросила его несколько лет назад. У нее появился какой-то мужчина, вроде бы он как-то был связан с уголовным миром. Я думала, она с ним уехала.

– Нет, судя по установленным нами фактам, все было не совсем так. Очевидно, она решила остаться с вашим мужем. В смысле, тогда он еще не был вашим мужем…

– Все нормально, продолжайте.

– Думаю, она пыталась объясниться с этим типом, а он в порыве ревности ее задушил. И спрятал тело… мужайтесь… прямо на вашем участке.

– Что-о-о?

– Он не назвал место прямо, вчера нам пришлось обследовать участок с собаками, но в конце концов…

– Этого не может быть!

– Судя по предварительной оценке эксперта, ее задушили. Но тут предстоит еще много исследований…

– Думаю, он хотел таким образом подставить вашего мужа, обвинив в убийстве. Но потом, видимо, понял, что анализ ДНК или подногтевого содержимого может указать на него, и на какое-то время залег на дно. Но жажда мести у людей такого типа очень обострена. Через какое-то время он вернулся и убил Виктора Андреевича. Мы склонны считать, что он целенаправленно выслеживал его. Значит, мог попадаться вам на глаза. Поэтому я спрашиваю, не было ли угроз последнее время.

– Да, теперь я действительно припоминаю, что мужу иногда кто-то звонил… Приходили какие-то письма.

– Мы проверили его почту, но там ничего такого.

– Он мог удалить их.

– Но с вами он не делился?

– Наверное, не хотел меня пугать, вот и не рассказывал… Эта история связана с его прошлым, с другой женщиной. А он не любил говорить о прошлом.

– Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, но пока на вашем участке работают криминалисты, домой лучше не возвращаться.

– Она побудет у нас, – доносится из коридора голос Эллы. Она тоже слышала все, что говорит следователь, и обращается к нему с вопросом: – Зачем этот убийца звонил? Получается, он сам признался в двух преступлениях?

Следователь застегивает свой портфель и терпеливо объясняет:

– Во-первых, нужно понимать, что это – психически нездоровые люди, потому что вменяемый человек никогда не пойдет на такое жестокое преступление. А еще такими типами движет желание славы. Не думайте, что его совесть замучила, дело именно в желании быть увиденным. Люди с психическими отклонениями вообще не могут ощущать муки совести. Такое поведение, особенно в гневе, характерно тем, что, когда преступник совершил убийство, сначала он его скрывает особенно тщательно. Тут им изобретательности не занимать. Через какое-то время они понимают, что совершённое убийство не приносит желаемого облегчения. И тогда они признаются в преступлении, хотя бы так, анонимно. В моей практике были и те, кто подробно, смакуя рассказывал обо всех деталях случившегося. Так что еще не вечер. Может, наш тип и объявится.

– Вы же найдете его? – с тревогой спрашивает Элла. Ее вопрос звучит так, что становится понятно: она опасается, что преступник может не остановиться в своем желании мстить. Вдруг ему придет в голову напасть и на меня? Знала бы она…

С одной стороны, я благодарна ребятам, что они приютили меня на время. Но сама чувствую, что долго задерживаться в гостях неудобно. Элла наверняка опасается: если расследование затянется, я пробуду у них еще долго, а я им, как ни крути, всего лишь «жена друга».

От волнения после разговора у меня громко стучат зубы, и Элла спешит укрыть мои ноги пледом, а потом идет заварить чай на кухню.

– Мы бросим все силы на поиск этой сволочи, – обещает мне перед уходом следователь. Я вижу, что ему явно не по себе, но он все-таки говорит:

– Мне неловко это говорить, но ваша свекровь… Она говорит про вас неприглядные вещи. По всей видимости, вы с ней не очень ладили.

– Нет, у них были хорошие отношения! – горячо возражает из кухни Элла. – Нина Матвеевна всегда говорила, что Ева – замечательная жена и что она очень рада такой невестке. Ева и Виктор были идеальной семьей, они, кажется, даже ни разу не поссорились.

На этих словах из глаз у меня снова бегут слезы. Следователь поспешно обувается и бормочет:

– Простите, это моя работа… Значит, это реакция на стресс. Такое бывает. Ей нужно обвинить в случившемся кого-то досягаемого. Надеюсь, когда преступника поймают, она извинится перед вами.