Фургон рванул на серого призрака так стремительно, что Лиам подумал: серому не уцелеть. И невероятное произошло – призрака на обочине словно бы никогда и не было. Жнец обернулся к окошку в заднюю часть фургона.

– Отбегался, – сказал он как-то по-отечески добродушно. – Пришла пора расплатиться.

Лиам тоже обернулся и посмотрел в окошко. Задняя часть фургона была похожа на клетку, и через решётку в ней виднелся какой-то обитатель. Не может быть! Тип в полосатом костюме! Пухлые щёки посерели в тон костюму, он был в ужасе и не понимал, что с ним случилось.

Жнец снова тронулся в путь.

– Ты в долгу перед людьми, и ты это знаешь, – заговорил он снова, обращаясь к новому пассажиру. – Ты узнал об этом с той самой минуты, как только впервые нанёс им вред. И за это приходится расплачиваться, понимаешь? Вместе с последним вздохом, ты утратил и душу. Ты пустой мешок, а пустому мешку место на свалке. Вот я тебя и подобрал. Ты слишком поздно взялся бегать от ада, тебе уже никуда от него не деться. Советую тебе смириться с той судьбой, которую ты сам для себя нажил. Это примирит тебя с собой, и ты снова станешь частичкой нашего общего мира.

– Я ходил к мессе каждое воскресенье! – всхлипнул полосатый костюм.

– Он ходил к мессе! – воскликнул Жнец. – Ты считаешь мессу бесплатной прачечной, где отстирывают грязные души?

Лиам, не выпуская из рук спасительного зонтика.

– Как он сюда попал? – прошептал он.

Лиам был так потрясён, что это было скорее тихое восклицание, чем вопрос.

– Клаксоны на крыше, – объяснил Жнец. – Я их переоборудовал, и они теперь втягивают, а не выдувают.

– Втягивают… призраков?

Положив на руль руки, водитель сосредоточил все внимание на дороге. Пейзажи летели мимо с невероятной скоростью.

– Призраки без души лишены плотности, они совсем лёгкие, – наконец ответил он. – А что касается гильотины, всю механику сообразил один наш немецкий друг, Тобиас Шмидт, инженер, мастер по клавесинам. Он и сконструировал первую гильотину.

Странные, однако, могут быть друзья! Лиам никак не мог успокоиться, всё раскрывал и закрывал зонтик.

– Прекрати играть с зонтиком, – попросил Жнец. – И скажи, чего ты боишься?

– Ничего… Но… вы так быстро едете! Вы в прошлом водили грузовик?

– Ничего подобного. Только повозку.

– Так, значит, вы крестьянин.

Жнец улыбнулся.

– Неожиданное заключение. Не скрою, я любил копаться у себя в саду, но это никогда не было моей профессией. Меня зовут Шарль-Анри Сансон[17]. Меня ещё называли месье де Пари, слышал?

Если Сансон хотел внести своим объяснением ясность, то явно не преуспел.

– То есть, вы были мэром Парижа? – поспешил уточнить Лиам.

– Вовсе нет! Это означает, что я был «исполнителем ответственных поручений» в этом городе.

– А-а, – кивнул Лиам, так и не поняв, что имеется в виду.

Внезапно его осенило!

– Так вы были… палачом!

– ИСПОЛ-НИ-ТЕ-ЛЕМ! сурово произнёс Жнец. – Называть меня неблаговидным именем «палача» строго запрещено и карается штрафом.

– Так вы… распоряжались жизнью и смертью людей? – осторожно спросил Лиам.

– Я ИСПОЛНИТЕЛЬ! Ты хорошо разбираешься в смысле слов? Я ИСПОЛНЯЛ. Исполнял приказы, исполнял казни. Я не обладал властью, приговоры выносили судьи. Я должен был исполнить последнее желание осуждённого и сделать всё возможное, чтобы он как можно меньше мучился.

Лиам виновато втянул голову в плечи.

– Извините, мне не довелось узнать, что это за профессия.

У Шарля-Анри Сансона изменилось выражение лица.

– Повезло, – сказал он со вздохом. – Дело неблагодарное. Главная обязанность исполнять приговоры, вынесенные правосудием, казнь – любимое всеми зрелище, народ сбегался толпой. А исполнители живут изгоями и умирают как отщепенцы. Ты можешь объяснить такое противоречие?

Лиам точно знал, что объяснить такое противоречие он не может, и был уверен, что не всегда понимает правильно смысл слов.

– Я страдал от этой неразберихи всю свою жизнь, – продолжал с горечью Сансон. – Ведь отвечают за приговоры судьи. Это они звери, которые выносят жуткие решения и перекладывают на чужие плечи их исполнение. Уверен, обяжи судей самих исполнять их собственные приговоры, правосудие стало бы другим.

Лиам набрался решимости и спросил:

– А когда Вы сказали, что вам понравилась гильотина, что Вы имели в виду?

– То и имел. Она мне очень понравилась. Если уж приходится причинять смерть, лучше это делать грамотно. Смерть мгновенная и безболезненная. До изобретения замечательного лезвия, которое падает всегда в нужное место, приходилось исполнять работу топором или мечом и иногда…

– Н-н-не стоит вдаваться в подробности, – поторопился предупредить Жнеца Лиам. – Но я думал, что до изобретения гильотины, казнили повешением.

– Простых людей, да, вешали. Кстати, это было неплохим подспорьем – исполнители дорого продавали потом верёвки, считалось, что они приносят счастье. Но поверь мне, с помощью верёвки или гильотины – неважно, смертная казнь – страшная вещь! И я бы очень хотел, чтобы её отменили. По какому праву судьи так жестоко обращаются с жизнью? Ты когда-нибудь видел колесование?

– Н-н-нет. И не хотел бы.

– Я тебя понимаю. Поговорим лучше о человеке, который сидит позади нас. Какое ты имеешь к нему отношение?

Лиам успел за это время обрести душевное равновесие, поэтому спокойно ответил:

– Никакого, уверяю вас. Я понятия не имею, кто это.

– Это-то меня и удивляет. Подумай хорошенько. Отчего ты умер.

– От болезни… спровоцированной какой-то гадостью, какой я надышался.

– А кто тебя заставил ею надышаться?

Лиам обернулся и вгляделся в призрака в полосатом костюме.

– Неужели… Неужели это тот самый крёстный отец мафии, против которого мои родители выступили в качестве свидетелей? Он заплатил убийцам, чтобы они…

– Вот-вот, что-то подобное я и подозревал, – согласился Жнец. – Была причина, по какой он тут появился. – Он слегка повернул голову и заговорил с узником. – Видишь, всё как я тебе сказал: пришла пора тебе расплачиваться!

– «Пришла пора тебе расплачиваться», – повторил Лиам. – Но выходит, что вы немного и судья тоже…

– Нисколько. Это ты привёл в действие правосудие и высшие силы вынесли приговор.

– Какие высшие силы?

– Мировой порядок. Как бы там ни было, но я, как ты видишь, только исполняю приговоры правосудия. Покойник, утративший душу, должен содержаться под стражей – таков закон, и я его соблюдаю.

– Так Вы отвезёте его в Особняк?

– За неимением другого места. У меня нет доступа к кругам ада. В моём ведении только те, кто не желает отправляться в потусторонний мир.

Воцарилось долгое молчание. Наконец Сансон его нарушил.

– Среди всех исполнителей моя участь была самой жестокой. Думаю, поэтому меня назначили теперь хранителем мира.

– Почему самой жестокой?

– Я был исполнителем во время революции.

– А-а, в то время, когда гильотина работала без остановки.

– Людей отправляли на смерть за любой пустяк. А если, например, в камерах скапливалось слишком много народу и не было времени, чтобы арестованные прошли через суд, их всех обвиняли в заговоре прямо в тюрьме, и уничтожали. 29 прериаля[18] я гильотинировал подряд пятьдесят четыре человека. Пятьдесят четыре! Невыносимое воспоминание! Я изнемог, у меня останавливалось сердце. Мир стал царством бессмыслицы!

Сансон глубоко вздохнул.

– После этого дня я не мог ездить за приговорёнными в Консьержери, самую страшную тюрьму Парижа. У меня стали дрожать руки, когда я отрезал им волосы, когда привязывал их за запястья к гильотине. Хорошо, что у меня были подручные, они справлялись с этой работой. Я до сих пор слышу скрип петель железных клеток, вопли отчаяния, набитые людьми повозки, тёмные коридоры с сочащимися влагой сводами. Эти стены, покрытые ледяными каплями, будто потом смертников. Я чувствую запах, пропитавший место казни… Как бы я хотел стереть всё это из памяти!

– Да, Вам было нелегко, – посочувствовал Лиам, – тем более, что и новые события постоянно напоминают вам о прошлом. А не могли бы вы мне сказать, каким образом я принял участие в поимке мафиози, которого мы везём в задней части фургона?

– Ах этого? Его убили соперники из другого клана, где и когда неизвестно. Во всяком случае, его тело не нашли. А ты, вытащив на свет свою историю, вытащил и его из убежища и поставил у нас на пути.

У Лиама быстрее забилось сердце. Справедливость восторжествовала, благодаря его поискам. Он с благодарной любовью вспомнил своих настоящих родителей, которые давным-давно пребывали в царстве мёртвых. «Пребывайте в мире и покое, – сказал он им, – ваш убийца больше никому не причинит вреда. А ваш сын, он тоже нашёл свое место в мире».

– Вообще-то, Шарль-Анри, – сказал он вслух, – мы с вами дополняем друг друга. Я расследую, нахожу виновных, а Вы – их забираете. Есть ещё один тип, которого я бы очень хотел наказать. Его зовут Винченцо Вильест. Я уверен, что он похитил и убил мою подругу Клеа.

– «Я уверен» говорят в тех случаях, когда полной уверенности нет.

Лиам немного растерялся.

– Может быть… Неопровержимых доказательств у меня нет.

– В таком случае, как ты можешь выносить ему приговор?

Лиам нахмурился и сгорбился на сиденье. Но через несколько секунд снова выпрямился.

– Винченцо работает разнорабочим в музее. Арбалеты, которые он наставил на пленницу, взяты из музея. Это ещё одно доказательство.

– Ты хочешь сказать, ещё одна косвенная улика?

– Да, – вздохнул Лиам.

Он рассказал Жнецу все обстоятельства дела. Потом, естественно, подумал о Клеа, а потом о том, что случилось в Особняке.

– Вы знаете, у нас проблема. Серый призрак ухитрился украсть душу, а потом выбрался из подземелья. Тот самый тип, которого вы привезли последним.

– И что же? Он на свободе?

– Удалось запереть его на чердаке, но не знаю, надолго ли.

– Вот как, – проговорил Жнец с крайне озабоченным видом.

– А вы знаете, кто он такой?

– Знаю, что его зовут Джек.

Жнец произнёс это имя так, как произносят его англичане, что очень удивило Лиама. Они все называли его Жак, но доктор Граф считал, что имя ненастоящее.

– А настоящего его имени вы не знаете?

– Под этим именем он и стал известен. Его ещё называют Потрошитель.

– Д-д-джек… Потрошитель? – заикаясь, переспросил Лиам.

– Он убивал и расчленял женщин. – Лицо Жнеца искривилось гримасой отвращения. – При жизни он не был пойман.

– Так он расчле… В Особняк! Срочно едем в Особняк!