Лиам спросил меня о школе, и я всё время старалась вспомнить её название. Поэтому и на своих планах не могла сосредоточиться. Планами я с Лиамом не делилась. Будь он в курсе, стал бы меня отговаривать. Он за меня боится.

В последнее время Лиам мне кажется странным. Как будто застыл на какой-то точке и не может сдвинуться с места. А узнать, что его так мучает, невозможно, слова лишнего из него не вытянешь. В ответ всегда одно и то же: «Ничего». Вообще-то я его понимаю – у каждого из нас «в шкафу свои скелеты», я к нему тоже со своими не навязываюсь.

В Особняке атмосфера напряжённая. Лео постоянно обходит коридоры, проверяет, всё ли спокойно. А мне его патрулирование не даёт забыть, что это наше спокойствие может в один миг рухнуть. Я всё время прислушиваюсь, ловлю каждый шорох. Попросила Кристофа объяснить мне, как распространяются звуки, и теперь прикидываю расстояние, пытаюсь понять, откуда доносится каждый звук.

Лиама интересует история, он много времени проводит с Кристиной, но чем они там занимаются, я ни разу не спрашивала. История с большой буквы меня мало интересует. Возможно потому, что я слишком занята своей собственной.

Сегодня во второй половине дня я вернулась после урока греческого и села за пианино, решила немного поиграть. Стоит мне взять несколько нот, как я погружаюсь в прошлое, такое счастливое: папа играл на скрипке, я ему аккомпанировала.

Мой папа знает и умеет всё. В юности он занимался и живописью, и скульптурой. Долго колебался между профессией скрипача и занятиями медициной. Но в конце концов, стал работать в архитектурной мастерской своего отца, а потом её и унаследовал. И стал замечательным архитектором. Папа всё делает талантливо, с увлечением. Летом в деревне мы ездили с ним верхом, и он называл мне все цветы, все растения, объяснял, чем полезны холмы, чем вредны овраги, как надо ухаживать за лесами, какие деревья надо сажать. Оказывается, есть деревья, которые обедняют почву, а другие помогают расти грибам, одни дружат между собой, а другие терпеть друг друга не могут.

Но в этот день я играла, и мне вспомнилась скрипящая дверь и прикосновение к губам выщербленной миски. У нас дома не было выщербленных мисок! Значит, я снова вспомнила погреб. Логично – после скрипа двери…

В миске был суп. Порошковый суп из пакетика. Миску, полную горячей воды протянули мне руки в кожаных перчатках, и я должна была высыпать туда пакетик. На поверхности сразу появлялись комочки, потому что порошок нужно сыпать сначала, а горячую воду наливать потом. Приходилось раздавливать комочки о край миски. Со связанными руками это не просто.

Я сильно разволновалась. Теперь я хотела во что бы то ни стало вспомнить всё! Но всё, что я вспоминала, мне доказывало: рассмотреть человека, который меня похитил, я не могла. Костюм байкера, перчатки, маска. Помню, что плотный, если не сказать толстый, рот, глаза.

Да, глаза… Глаза зелёные. Очень яркого зелёного цвета.

Я растерялась, когда их вспомнила. Ни у кого из моих знакомых не было таких глаз. Я ошиблась, когда сказала, что голос показался мне знакомым. Я ошиблась.

Я сразу же побежала в библиотеку, чтобы поделиться своим открытием с Лиамом.

В коридоре столкнулась с Эмерансой. Кажется, она не намного старше меня. Но мы с ней до сих пор ещё не познакомились. Всегда здороваемся, улыбаемся друг другу и проходим мимо. Я не слышала от неё ни одного слова, она вообще ни с кем не разговаривает. В средневековом платье до полу и генине Эмеранса была похожа на фею, сбежавшую из волшебной сказки. И красивая она тоже, как фея, с тонкими светлыми волосами. Но в глазах у неё такая безнадёжность, что невольно пугаешься. Жених оставил её в день свадьбы, и она в отчаянии навсегда.

Не знаю, почему, но сегодня вместо того, чтобы молча кивнуть ей, как обычно, я остановилась и спросила:

– Эмеранса, может быть, вам было бы интересно заниматься вместе с нами греческим языком?

Хотя она точно была не намного старше, я обратилась к ней на «вы» – она какая-то другая, из другого мира.

Эмеранса опустила глаза и ответила:

– Благодарю тебя, Клеа, греческий язык я знаю.

Ну и ну! Я прямо поразилась. И тем, что услышала её голос, и её ответом. Я считала, что в Средние века мало кто вообще умел читать и писать, в особенности женщины. Эмеранса считала себя живой, поэтому я решила, что лучше говорить в настоящем времени.

– Для женщины это редкость…

– Не у нас, – ответила она, очевидно, думая, что я приехала из какой-то другой страны. – Мужчины у нас гораздо более невежественны. Они проводят жизнь, совершенствуясь в военном искусстве, любят охоту, они редко уделяют время умственным занятиям.

Я прямо ушам своим не поверила и спросила:

– А ещё какие-нибудь языки вы знаете?

– Кроме греческого? Иврит и латынь, конечно. Я перевела уже не одну книгу из здешней библиотеки.

Так вот, чем занимается Эмеранса! А я-то думала, она берёт в библиотеке разные слезливые романчики. Мне даже стыдно стало, что я так о ней подумала.

– Понятно. А жених ваш, значит, оружия из рук не выпускает…, – сочувственно произнесла я.

Эмеранса так побледнела, что я сразу пожалела о том, что сказала. Что-то я не то ляпнула. Бестактность, наверное, допустила. Но вообще-то мне и хотелось поговорить с ней о её женихе. Но как ни странно, она всё равно мне ответила:

– Он рыцарь, мужественен и отважен, но при этом его мать позаботилась о его образовании. Мы с ним вместе писали баллады в подражание нашему дорогому Рютбефу[1]… – Самообладание уже вернулось к Эмерансе. – Но не будем больше говорить о моём женихе. Здесь никто мне не верит. Но узнавший истинную любовь поймет, почему я так уверена в Гильеме. Мне не ведомо, почему он не явился на венчание в церковь, но я знаю – не потому, что отказался от меня. Гильем и я – мы были одно целое. Так было с нашей первой встречи: он – это я, я – это он. Мы одинаково дышали. Когда его рука касалась моей, моя обретала силу, его тело укрепляло моё, моя душа растворялась в его. Не имело значения, говорили ли мы, торопясь сообщить друг другу тысячу разных вещей или молчали. Каждая секунда вдали друг от друга была секундой тоски и одиночества, мы дышали полной грудью только, когда были вдвоём…

Я смотрела на Эмерансу во все глаза. Счастливица! Нашла своего прекрасного принца. А ведь об этом и мечтают все девушки…

Внезапно у Эмерансы задрожали губы, глаза наполнились слезами, я поняла, что сейчас она убежит и постаралась удержать её.

– Эмеранса, а вы не пробовали поговорить с Лиамом? Может быть, он сумел узнать, что случилось с вашим женихом?

– Да, этот юноша показался мне не таким, как другие. Но увы! И в его глазах я прочитала недоверие. Неужели здесь все такого дурного мнения о мужчинах, что полагают, будто Гильем сбежал?

Я невольно смутилась и отрицательно покачала головой.

– Нет, конечно, Эмеранса.

Судя по тому, сколько ей лет, она умерла вскоре после печального события. Конечно, от горя. И горе все пятьсот лет точит её. Я внезапно почувствовала: мой гнев – большая удача. Гнев помогает мне справиться с горем и выплыть.

Мимо нас прошел Лео.

– Тренировка! Бегом! Встречаемся в парке! – окликнул он меня.

Без возражений, уже побежала, шеф!

Но всё же я успела шепнуть Эмерансе:

– Я поговорю с Лиамом. Вы не ошиблись, он особенный.