И снова солнышко. Сашенька сидела в шезлонге на палубе и, оторвав взгляд от обрывистых скал, бездумно смотрела на бурлящую за кормой воду. Ей казалось, что вот-вот она должна была что-то вспомнить, но никак не могла этого сделать. В рубке включили радио. Передавали новости, среди прочих рассказывали о начале реставрации статуи Самсона в дворцово-парковом ансамбле Петергофа. «Дядя Коля», – промелькнуло в голове, и Сашенька поняла, над чем она мучалась последние полчаса. Конечно, герой её фильма, дворник из петергофского парка дядя Коля. Она сделала с ним несколько интервью, которые не вошли в сценарий. Николай Васильевич рассказывал тогда, как «завис» на десять дней в Якутии. Его фуру загрузили в Подмосковье утеплителем для электростанции в поселке Серебряный Бор, который находился неподалёку от южноякутского города Нерюнгри. На американском старичке-грузовичке дорога в семь с половиной тысяч километров была рискованной. Но платили за рейс хорошо, и дальнобойщик согласился. Ехал не торопясь и через недельку прибыл в город угледобытчиков. Стояла середина лета, и особых проблем у Васильевича не возникало. Грузовичок трудолюбиво взбирался на подъемы северной трассы, оставляя после себя клубы дорожной пыли. Разгрузился в Нерюнгри, где ему повезло. По хорошему тарифу предложили перевезти двигатель и запасные части для самоходной буровой установки на угольный разрез «Кангаласский». Расстояние пустяковое, всего-то семьсот километров.

Через полтора дня дядя Коля уже плыл через Лену, сидя в трусах на палубе автомобильного парома. Однако, когда стал выезжать по стапелям на берег, из глушителя повалили клубы дыма от несгоревшей солярки. Мощность двигателя упала, и «Фредлайнер» с трудом вскарабкался на берег. До Кангаласс было около сорока километров, но старый водила решил дотянуть до места разгрузки. На скорости двадцать километров в час он все-таки добрался до карьера, разгрузился и поставил машину рядом со стоящей неподалёку сторожкой. Сняв крышку блока цилиндров и с трудом вывернув топливные форсунки, дядя Коля увидел, что четыре из них покрылись нагаром и были изъедены ржавчиной. Нужно менять или, на худой конец, расточить их. Найти новые детали на двенадцатилитровый мотор «Детройт дизель» здесь было невозможно. Николая приютил местный сторож, который летом жил здесь безвыездно.

На следующий день Николай Васильевич вышел из карьера на остановку, дождался сто четвёртого автобуса и поехал в Якутск. В автомастерской ему сказали, что расточкой американских форсунок не занимаются. По слухам, в Нерюнгри, на ремонтно-механическом заводе, это сделать могут. Бедолага добрался до паромной переправы и стал ждать у моря погоды. Наконец, парнишка на «вольво» сказал, что он делает чартерные рейсы до Благовещенска и через десять дней приедет обратно. По дороге может забросить форсунки в Нерюнгри, а на обратном пути их забрать. Братство дальнобойщиков не подвело. Дядя Коля отдал малому свои железяки и договорился встретить его на этом же месте.

Он вернулся на карьер и поселился у сторожа. Дня через два Еремей Анисимович, так звали хозяина, предложил ему прогуляться на мыс. Шофёр с удовольствием согласился. Тропинка вела к берегу Лены. Пройдя пару километров, они вышли к обрыву. Такого Николай не ожидал. Подойдя к краю, он остолбенел, увидев распахнувшееся перед ним пространство. Внизу, огибая Кангаласский мыс, текла великая якутская река. Двухсотметровая высота завораживала и волновала. Несмотря на сильный ветер, Николай не хотел уходить. Недели, проведенные в кабине, заставили его забыть, что существует другой, такой необъятный и космический, мир. Николай опустился на траву. Какое счастье – сидеть в этом месте и ни о чем не думать: ни о бесконечной дороге до Питера, ни о ремонте двигателя, ни об ушедшей жене, ни вообще о своей бестолковой, как перекати-поле, жизни!

Еремей Анисимович подергал его за рукав. Николай нехотя поднялся и с тоской посмотрел на голубоватый лес на другом берегу. Сторож развел костерок и заварил в котелке чай. На дощечку у огня положил оладьи.

– Если смотреть с нашего Кангаласского мыса на реку, то по левую руку, на юге, стоит Табагинский мыс. До него около семидесяти километров. Наши предки со своих плотов его увидели первым. Между этими двумя мысами, в долине Туймаада, они поселились со своими лошадьми и скотом.

– А почему они пришли сюда? Сейчас лето, тепло, растёт трава. Но зимой же здесь очень холодно.

– Говорят, в давние времена Чисхан отступил и разрешил нашему народу прийти сюда.

– Чисхан?

– Ну, вроде Деда Мороза. Только построже будет. Люди приплыли на плотах, построили жилища. За долгие годы лошади и скот тоже привыкли к морозам. Предки пришли сюда за свободой. На юге они оставили врагов убивать друг друга, а сами выбрали иную жизнь. Долина, по которой протекает Лена, называется Туймаада. На ней поселился народ саха. Якуты – это неправильное название. Называй нас «саха». У каждого рода были свои богатыри. Рассказывают, что один из них, Чорбох, прямо с этого мыса через реку разговаривал с другим, которого звали Берт-Хара. Был ещё и третий, самый великий богатырь – Тыгын Дархан.

Они выпили чай, и Еремей Анисимович повёл Николая вниз. Вскоре они спустились к реке и, пройдя вдоль плоских скал, увидели на них еле заметные рисунки животных и непонятные знаки.

Рядом журчал ручей. Когда они спустились ниже, стало видно, что струя его, обрываясь с каменной ступеньки, падает прямо на речные камни.

У самой реки Николай увидел штольню, которая уходила куда-то наверх.

– Вентиляция старой шахты. Раньше у нас уголёк подземным способом добывали. В последнее время взрывают, а потом грузят экскаваторами, – пояснил Анисимович.

Через неделю дядя Коля сидел у переправы и ждал запчасти. Парнишка не подвёл. Он привёз восстановленные форсунки и даже пытался всучить Николаю сдачу, оставшуюся после расчёта с нерюнгринским токарем. Николай ещё сутки собирал двигатель, а потом, попрощавшись с Еремеем Анисимовичем, поехал на паром.

«Надо побывать на Кангаласском мысу», – подумала Сашенька, вспоминая рассказ дяди Коли.

Справа по курсу появился поселок, за ним серебристые бочки нефтебазы и несколько портальных кранов.

– Господа, – объявил Матвей. – Проходим посёлок Витим. Через несколько минут выйдем к устью. С бурятского языка Витим переводится как «много болотной травы». Вон справа пологая гора. Это остров Липаевского. Он разделяет русло на два потока, которые вливаются в Лену. Поздравляю, мы находимся на территории Ленского района Республики Саха.

– Вот ты и дома, – сказал Сашеньке Василий.

Она провожала взглядом проплывающие берега. Ей было уютно в шезлонге.

«Хорошо, – подумала она, – что Вася наконец увидит Якутию».

– Ты знаешь, вспомнила одного мужичка, о котором делала фильм. Наверняка рассказывала, это дворник в парке Петродворца. Раньше он был дальнобойщиком.

– Помню, а в связи с чем ты его вспомнила?

– Много лет назад он побывал в Кангалассах. Рассказывал, что на мысу видел петроглифы.

– Ну, их мы сейчас будем встречать довольно часто, – сказал Яша. – Наш маршрут, как я говорил, будет проходить через места древнейших археологических памятников. Надо пройти чуть больше семисот километров вниз до устья Мархи. Это недалеко от Олёкминска. Потом по этой речушке идти вверх по течению ещё сто пятьдесят километров. Мы должны увидеть Суруктах-Хая, по-якутски – скала с письменами. Это место первым стал изучать ещё в 1939 году этнограф Андрей Саввин. С тех пор туда, что называется, не зарастает народная тропа. Во всяком случае, я несколько раз бывал там со студентами.

– А наш лайнер пройдет по этой речушке? Она же, наверно, мелковата будет? – поинтересовался Дима.

– У нас будет пересадка. В трюме шестиместная резиновая лодка моего отца и довольно мощный водомётный двигатель. Так что мелководье нам не страшно.

Ночью проходили ещё один город. На девятиэтажках, стоящих на берегу, светились огромные неоновые буквы. ЛЕНСК. В ночных сумерках это выглядело впечатляюще. Ещё через сутки подходили к устью Мархи. Стоял конец мая, было тепло, и появились комары.

Оранжевую резиновую лодку с немалым трудом извлекли из трюма, разложили на траве и подсоединили электрический насос. Рядом уложили лодочный мотор, и Матвей начал его внимательно осматривать.

– Нас четверо плюс капитан. Он сам вызвался сопровождать, – кивнул в сторону Матвея Яша. – Вообще-то я имею опыт хождения по таким речкам, впрочем, лодка выдержит и пятерых с багажом. Мотор у нас мощный, «ямаха».

Матвей, услышав, что говорят о нём, поднял голову, подмигнул и снова уткнулся в мотор.

– Сто пятьдесят километров против течения мы пройдём самое большее за десять часов, – продолжил Яша. – Предлагаю тронуться завтра пораньше, тогда ближе к вечеру сможем быть на месте. Светового дня нам для осмотра святилища хватит, а на следующие сутки тронем обратно.

После обеда резиновая лодка уже покачивалась на волнах. Погода ночью ожидалась ясная, поэтому палатки, спальники, продукты и канистры с бензином уложили в суденышке заранее. Матвей поставил мотор, завел его и, сделав на воде круг, остался доволен.

Весеннее утро, свежее и ясное, бодрило. К пяти утра ребята успели хорошо выспаться и с шуточками погрузились в лодку. Мотор стучал ровно, струи воды бурно выбивались из-под кормы. Отчалили от катера и вошли в устье Мархи. Витёк с палубы махал вслед.

Больше всех окружающей природой были очарованы Василий и оператор Дима. Для них всё было вновь. С обеих сторон подступал густой лиственничный лес, который неожиданно сменился широкими прибрежными полянами. За ними появились базальтовые скалы. Километров через пятнадцать на речке стали попадаться перекаты. Управлявший лодкой Матвей довольно ловко лавировал, и Яков показал ему большой палец. Скоро перекаты стали непроходимыми, поэтому пару раз приходилось тащить лодку волоком.

Часам к пяти вечера показалась скала, похожая на башню. На ней светилось яркое красное пятно. Заходящее солнце падало на вертикальное плато, и, подплыв ближе, все увидели десятки нарисованных красной охрой изображений. Они были ярче, чем рисунки около Шишкино. Через сотню метров открылась юго-западная сторона скалы. Она тоже была плоская и также покрыта множеством изображений.

– Ну, вот мы и на месте! – крикнула Сашенька. – Как здесь здорово!

Лодка причалила, и все гурьбой бросились к скале.

– Яша, – попросил Василий, – рассказывай!

– А может, сначала лагерь разобьём? Вечереет все-таки, – ответил тот. – Вот нетерпеливые. Ну да ладно, я и сам соскучился по этому великолепию. Итак, перед вами святилище древних якутов Суруктах-Хая – скала с письменами. Якутский этнограф Андрей Саввин первым описал это место. В его научном отчёте есть такие строки: «Надписи на скале Суруктах-Хая, по словам местных стариков, существуют с начала сотворения неба и земли, с тех пор как существует человек». Видите, скала покрыта рисунками снизу доверху. Наивысшая их точка на высоте двенадцати метров, а самые нижние расположены на шести от земли. Здесь размещены шестнадцать групп рисунков. Изображены животные, люди, фигуры, похожие на танцующих шаманов, различные рунические знаки в виде тамги. У нас в Северо-Восточном университете есть музей археологии и этнографии. В 2011 году предприятие «Алмазы Анабара» финансово поддержало экспедицию сюда. Благодаря этому археологический отряд смог провести здесь полноценные полевые исследования.

С полчаса все глазели на величественную галерею под открытым небом, пока Матвей не заявил:

– Ладно, пора ужин готовить. Я за дровами.

Будто очнувшись, путешественники принялись обустраивать лагерь. Вскоре между палаток затрещал костёр, а на раскладном треножнике повис объёмистый закопчённый котел.

– Поскольку все голодные, а времени нет, сделаем по-быстрому макароны с тушенкой, – объявил Матвей. – После ужина я пойду ставить удочки. Рыба здесь наверняка должна быть.

Через час наши друзья, слегка разомлевшие, прихлёбывали крепкий чай. Матвей, как и обещал, взял удочки и побрёл вверх по течению.

– Хорошо здесь, – сказала Сашенька, – но мне почему-то жутковато.

– Много в Якутии таких мест? – спросил Дима.

– Всего обнаружены сто пятнадцать писаниц, – пояснил Яша. – От Витима до Якутска хорошо изучены пятьдесят таких мест. В основном на левом берегу Лены, от Олёкминска до Кангаласс. Суруктах-Хая – самая значительная из них и, пожалуй, наиболее изученная. После Саввина здесь побывало много исследователей, включая академика Окладникова. Наскальные рисунки встречаются преимущественно вдоль рек. На некоторых писаницах мы ещё побываем. Недалеко, рядом с Ленскими столбами, тоже есть петроглифы на реке Синей. Они встречаются на реках Олекме, Алдане, Амге, Индигирке и даже на Оленьке. Часть изображений оставило автохтонное, коренное население Якутии: тунгусы, эвены, эвенки и юкагиры. Авторство других принадлежит переселенцам, предкам народа саха. Эта писаница создавалась в период от неолита до железного века.

Наступили белые ночи, и было довольно светло. В синих сумерках известняковая скала с рисунками мрачно возвышалась над местностью. Поневоле все притихли. Матвей подбросил дров в костёр. Потом взял в лодке бензопилу и распилил на ночь пару стволов валежника. Ближе к двенадцати все стали укладываться. Сашенька не могла уснуть. Ей казалось, что кто-то наблюдает за ней со скалы. Она вылезла из спальника и подошла к костру. Там сидел Яша и копался в смартфоне.

– Яша, ты как себя чувствуешь?

– Я? Нормально.

– А мне почему-то не по себе. Кажется, кто-то смотрит из темноты. Ты когда-нибудь встречал в тайге что-то страшное?

– Мой отец вырос недалеко отсюда, в деревне Арылах. Она через реку от Ленских столбов. Детство со своими братьями, моими дядьками, он провёл в тайге. Сколько себя помню, отец всегда брал меня на рыбалку и охоту. Поэтому уже пацаном приходилось ночевать в лесу. Чего-нибудь необычного я никогда не встречал. В природе много разных звуков. Днём мы их не замечаем, а ночью слышим. У любой птицы и зверя свой голос. Каждый кричит по-своему. Деревья и скальные породы добавляют в этот концерт свои звуки. Бывает, гремят и обваливаются камни, шуршат насыпи, скрипят от ветра стволы и ветви. Если человек никогда раньше не слышал таких звуков, то они его пугают.

В это время из чащи за палатками раздалось какое-то неразборчивое бормотанье. Сашенька замерла и вцепилась в бревно, на котором сидела. Вслед за бормотаньем раздался приглушенный безумный смех. Через пару секунд он зазвучал уже по-настоящему громко. Сашеньке показалось, что сердце её остановилось. Она схватила Яшу за руку.

– Не бойся, – весело сказал он. – Это всего-навсего филин. Территорию свою обозначает. А голос у него, действительно, как у клиента психушки.

В это время у речки раздался горький женский плач. На этот раз Яша поторопился объяснить:

– Это лиса. Волки воют, а лисы это же делают по-своему. Воют как умеют. Слышишь, за рекой будто трактор заводят? Это какая-то животина вспугнула стаю куропаток, и они взлетели с тарахтящим звуком. Ладно, завтра у нас исследовательский день. Писаница ждёт нас.

– Яшка, ты молодец! Успокоил меня своими сказками, как психотерапевт, – хмыкнула Сашенька, поднялась и пошла к палатке.

Ей всё равно не спалось. Она стала думать о красной от охры скале и неожиданно увидела, что стоит на каменной террасе перед самой вершиной. Ей не было страшно. Вдруг стенка террасы стала осыпаться, и перед Сашенькой открылся вход в пещеру. Она вошла. Там было светло. На стене она увидела изображение тамги канглов, такой же, как в бурятском этнопарке. В углу пещеры что-то белело. Рукой она ощутила тепло. «Наверное, это Алмаз догнал нас», – подумала она и проснулась. Пальцы лежали на пластиковой бутылке с водой, которую нагрело солнце, бившее в распахнутую палатку. У костра слышался разговор, прерываемый восторженными возгласами.

Сашенька протёрла глаза и выкарабкалась наружу. Все стояли вокруг Якова и рассматривали что-то пёстрое у его ног.

– Привет! Доброе утро! – закричал Вася. – Иди сюда, посмотри, что принёс наш охотник!

На земле, раскинув большие крылья, лежал здоровенный глухарь. Его голова с огромными красными бровями и жёлтым крючковатым клювом была повернута набок. Коричневый глаз застыл открытым.

Сашенька встала на колено и потрогала птицу за крыло.

– Жалко.

– Их там больше десятка токовали. Вчера, когда мы сидели у костра, я услышал их перекличку. С утра взял мелкашку и пошёл проверить. Сейчас весна и самок-копалух бить нельзя, а самцов много. Так что я без вреда для популяции подстрелил одного. На обед.

Тут Сашенька почувствовала запах печёной рыбы. На решетке, пристроенной на двух крупных булыжниках, подрумянивался десяток вытянутых рыбок с красными плавниками и чёрными пятнышками на боках.

– Это линки, – сказал Матвей, – не зря донки закидывал.

– Ребята, мы перешли на самообеспечение, – засмеялся Дима, снимая на видео мангал с рыбой.

Когда после завтрака Матвей стал заваривать чай с горстью сухого шиповника, заговорил Яша.

– Поскольку я у вас экскурсовод, скажу пару слов о технике безопасности. Скала древняя, лазить по ней в одиночку опасно. Возможны обвалы. Это и жизни угрожает, и петроглифам может навредить. Вася, прошу тебя быть всё время рядом с Димой и подстраховывать его. Судя по всему, он ради хорошего кадра полезет в опасные места, как…

– Горный козёл, – закончила Сашенька.

Яша улыбнулся, поправил очки и продолжил:

– Надо быть осмотрительней. Матвей остаётся на хозяйстве, а все остальные держатся рядом со мной.

Скала действительно походила на средневековую башню. Природа с двух её сторон создала каменные плоскости, на которых снизу вверх были расположены сотни рисунков.

– Да, художники краски не жалели, – сказал Дима, снимая очередную группу изображений.

Многие картинки были начертаны широкими линиями. Издали они выглядели, как сплошное красное пятно. При внимательном же рассмотрении различались отдельные детали, фигурки людей и животных. Сашеньку заинтересовали рисунки, где контуры лосей были изображены с детёнышами внутри.

– Десять лет назад, во время экспедиции нашего университета, были сделаны современные снимки. А вот первое чёрно-белое фото общего вида скалы датировано ещё 1943 годом. Теперь цифровая технология позволяет выявить множество невидимых ранее деталей, особенности наложения рисунков, оттенки цвета краски и рельефа скальной поверхности. Писаница Суруктах-Хая – уникальный памятник культуры. Здесь каждый раз сталкиваешься с новыми деталями и смыслами, которые оставили нам древние охотники и рыболовы.

– Я хочу снять верхний ряд рисунков. Очень живописные, но как туда забраться? – сказал оператор. – Может, попробовать подобраться с той терраски у вершины?

– У тебя же на камере трансфокатор. Приближай и снимай на здоровье, – заметил Вася.

– Не-е, это не то. Детали исчезнут. Тут каждый мазок, каждая трещинка важны. Может, сообразим что-нибудь, товарищ экскурсовод?

Все посмотрели на Яшу, и Сашенька увидела, что тот колеблется. Потом буркнул «чёрт с вами» и пошёл к лодке. Он принёс брезентовый мешок, развязал и вывалил на землю альпинистское снаряжение: верёвки, карабины, металлические крючья и страховочный пояс. Картину завершали скальный молоток и каска.

У Дмитрия загорелись глаза:

– Вот это я понимаю! Вот это Яша! – завопил он.

Сашенька подержала в руках железяки и весело подмигнула Василию.

Яша с Димой по распадку с другой стороны скалы поднялись наверх. Через какое-то время они были на вершине. Яша надел на оператора страховочный пояс и каску. Потом загнал в узкую щель скальный крюк, прицепил к поясу карабин и продел через него альпинистскую верёвку. Минут десять инструктировал и наконец, держа в руках страховочный конец, спустил оператора вниз. Съемка длилась минут тридцать. Когда они оказались внизу, все увидели счастливое лицо Димы.

– И что же ты там такое снял? – поинтересовался Вася.

– Потом увидите, – важно ответил он.

День пролетел быстро. Вася и Сашенька сделали десятки снимков, но каждый раз, рассматривая скалу, находили что-то новое. Запахло чем-то вкусным. У костра хозяйничал Матвей, и из булькающего котла шли чудные запахи глухариной похлёбки.

– Похитители солнца, – задумчиво, будто про себя, сказал Дмитрий.

– В смысле? – переспросил Василий.

– Я подумал, что мы уже второй раз встречаем следы похитителей солнца. Ну, в переносном смысле, конечно. Смотрите.

Дима открыл дисплей и показал стоп-кадр видеосъемки. На нём был изображен полукруг с расходящимися лучами, перечёркнутый двумя полосками. Полукруг переходил в конус, внутри которого рядами были нарисованы короткие чёрточки.

– Я думаю, – продолжил Дмитрий, – художник показал, что солнце можно убрать. В смысле, погасить для людей-черточек, стоящих ниже его. Не зря я просился «подвесить» меня поближе к рисунку. А справа, на час дня, нарисована загогулина, которую мы видели в музее с юртами.

Дима увеличил кадр, и все увидели знакомое изображение тамги канглов.

– На Шишкинской писанице солнце глотал дракон, а здесь светило просто-напросто отменили. Перечеркнули, и всё! – воскликнул Вася. – И печать поставили.

– Это не может быть случайностью, – задумчиво произнесла Сашенька. – Получается, что кто-то постоянно хочет своими рисунками сказать, что может погасить солнечный диск. И везде ставит свою подпись.

Матвей разлил глухариный суп по мискам. На деревянной доске в центре лежали дымящиеся куски дичи. Однако они, казалось, уже не производили должного впечатления. Все ели молча и думали о том, что сказал Вася.

Заходящее солнце осветило скалу с письменами, и краски на ней ослепительно вспыхнули.

– Совпадения интересные, – сказал Яков. – Если, конечно, они не плод нашей коллективной фантазии. Получается, что каждые триста лет нам напоминают об отмененном солнечном дне.