Медленно поднимаясь по ступенькам, Нок с еще большей, чем обычно, злостью показал средний палец ангелочку на седьмой ступеньке. В спальне на втором этаже было жарко и душно, стены буквально давили. Распахнув полукруглое окно, Нок вылез на крышу. Солнце садилось, закатное небо горело огнем. Кадр, о котором фотограф может только мечтать, — однако Нок едва обратил внимание. Вытащив телефон из кармана, он набрал сообщение:

«То, что ты сделал, было очень плохо. Возможно, это худший твой поступок в жизни. Но я и остальные все равно любим тебя, так что просто вернись домой. Пожалуйста».

Глубоко вдохнул и нажал «Отправить». И тут же получил автоматическое уведомление: «Не доставлено».

Все звуки вдруг исчезли. Нок не видел ничего вокруг, только надпись на экране. Внутри разливался знакомый ужас, как в прошлый раз, когда такой же оглушительный эффект произвели другие два слова: «бактериальный менингит».

Нок впервые услышал их, когда поспешно заталкивал сумку со своими вещами в багажник машины Аннмари тем дождливым октябрьским днем почти три года назад, и решил тогда, что это что-то вроде гриппа. Серьезного, наверное, но уж точно не настолько, чтобы не могла справиться современная медицина. Однако потом, пока их караван из трех автомобилей мчался по шоссе, капли барабанили о стекло, а по обеим сторонам лежали скошенные, мертвые стебли кукурузы, решил погуглить. «Острая инфекция головного и спинного мозга… Грозит серьезными осложнениями… Высокий уровень летальности при отсутствии немедленного вмешательства…» Медицинские объяснения о телесных жидкостях, клеточных мембранах и штаммах бактерий перемежались суровыми эпитетами из языка трагической поэзии: «гибельный», «бедственный», «катастрофический»…

Аннмари резко затормозила, и они вместе с Сэл, Люком и Кэрри побежали под дождем через парковку. Все пока знали только то, что сообщил матери сосед Патрика по комнате: тот неважно себя чувствовал, ушел наверх спать, а когда несколько часов спустя они поднялись к нему, то не смогли разбудить.

Только после того, как в регистратуре их пятерых отправили в отделение интенсивной терапии и они встретили в длинном белом коридоре отца с безжизненными глазами, стало известно, что Патрик в коме. «В коме? — переспросил тогда Нок, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но это ведь только в мыльных операх бывает! С обычными людьми такого не случается!»

Отчасти он оказался прав — на слезливый сериал происходящее никак не походило. Иначе Патрик, погруженный в далекие темные глубины собственного сознания, вернулся бы на поверхность, услышав их просящие голоса, когда все близкие, собравшись вокруг кровати, шепотом молили о спасении, готовые что угодно отдать взамен. Их слова пронзили бы черноту, и брат выплыл бы из нее наверх. Это случилось бы постепенно, в прекрасной душещипательной кульминационной сцене. Сначала чудесное подергивание пальцев, потом слабое трепетание век, и, наконец, сонные глаза раскрываются, ясные, голубые, и брат приходит в себя, живой и здоровый. «Где я?» — слабо произносит он, и больничная палата превращается в стадион «Кабс», когда Риццо принимает низкую подачу Майкла Мартинеса в десятом иннинге седьмой игры Мировой серии, только в тысячу раз круче. Даже в миллион.

Однако жизнь — не сериал и не бейсбол, и Патрику не суждено было открыть глаза. Нок понял это, едва увидел его лежащим в кровати: лицо как непроницаемая маска, бледная грудь словно высечена из мрамора, повсюду какие-то провода и трубки… И все поняли, даже мама, хотя понадобилось еще два дня, прежде чем она согласилась отключить систему жизнеобеспечения.

Сунув телефон в карман, Нок забрался через окно обратно в комнату. Зашел в гардеробную и пошарил в самом дальнем углу, за той свалкой, где Люк раскопал протеиновый коктейль Патрика. Там, в глубине, на гвоздике висела выцветшая, в пятнах бейсболка умершего брата с символикой «Кабс». Аккуратно, кончиками пальцев сняв ее, Нок пролез под висящей на вешалках одеждой и выбрался наружу. Держа все так же бережно, сложился пополам и снова протиснулся в маленькое окошко. Там, на крыше, лег на спину и осторожно положил бейсболку на лицо. Просачивавшийся сквозь нее свет становился приглушенным, теплого серо-голубого оттенка — цвета моря.

Нок просто лежал и дышал. Он уже делал так раньше, раз или два. Только в самые тяжелые дни. Чаще было нельзя, иначе бы весь эффект разрушился. Бейсболка до сих пор хранила слабый, едва заметный запах Патрика — его шампуня, дезодоранта и еще чего-то невыразимого, что нельзя воссоздать и что оставалось только здесь, в волокнах этой ткани. Она походила на поднятый со дна моря редкий свиток или потерянную страницу древнего манускрипта — если слишком часто прикасаться, то испортишь, и самая сущность драгоценного сокровища будет утеряна.

Закрыв лицо бейсболкой, Нок не пытался говорить с Патриком — слишком часто прежние попытки ни к чему не приводили, и ответом было только молчание. Просто лежал и дышал, и через несколько мгновений пришло воспоминание, мягко опустившись сверху, словно прохладная простыня в жаркую ночь.

Август. Две недели до начала старшей школы. Два месяца до смерти Патрика. Первая из трех игр серии «Кабс» против «Питтсбург Пайрэтс». Места были ужасными — вид частично закрывали более дорогие, — зато достались бесплатно: подруге Норин в последний момент пришлось уехать из города, и билеты пропадали. Игра выдалась почти такой же кошмарной — восемь иннингов, проигранных «всухую», потом одиночный хоум-ран Эндрю Маккатчена, и «Кабс» продули. И все же это было лето, Чикаго, стадион «Ригли», и, хоть места попались не очень, Нок провел весь день с братьями, поедая начос и заполняя игровую таблицу. Так что в целом время прошло отлично. Когда матч закончился, Люк решил, что надо протрезветь от выпитого пива перед воскресным ужином, и предложил пройти пешком три мили до метро. Патрик пожал плечами — почему бы нет? — и они двинулись по городу на запад.

До станции оставалась пара кварталов, когда по дороге им попался бар — унылая старая дыра с почти черными окнами, кирпичным фасадом, который тоже не мешало бы отмыть как следует, и заплеванным окаменевшей жвачкой тротуаром. В дверях стоял старик в грязной зимней куртке и заклеенных изолентой кедах и клянчил мелочь. Увидев подходящих парней, он шагнул вперед и перегородил им путь.

— Дайте-ка угадаю, — прошамкал он. — Братья?

— Верно, дружище, — улыбнулся ему Патрик. — Как определил?

— По глазам. Они у вас одинаковые.

Бродяга приблизился почти вплотную, по очереди впиваясь взглядом во всех троих. Было в нем что-то гипнотическое, так что даже Люк покорно стоял, позволяя себя осматривать. Нок видел теперь, что незнакомец вовсе не старик, как сперва показалось. Может, на пару лет старше Аннмари — то есть еще даже тридцати нет. Однако выпивка и наркотики испещрили его кожу глубокими морщинами, а руки тряслись так, будто он приплясывал.

— Выручите, парни, а? — Он протянул стаканчик с едва заметной эмблемой «Данкин Донатс», в котором зазвенели монетки.

— Извини, чувак, — откликнулся Люк. — Я всю наличку на игре спустил.

Он шагнул вперед, но бродяга ухватил его сзади за футболку.

— Эй! — Брат резко высвободился и с силой оттолкнул его. — Отвали!

— Отвалить?! — выкрикнул тот. Куртка распахнулась, показав голую желтоватую грудь и раздутый, как у беременной, живот. Под ребрами выделялись два фиолетовых кружка — то ли синяки, то ли ожоги от сигареты, то ли еще что-то. — С чего бы это?! У тебя есть семья! Два брата! А у меня ничего нет! Ни семьи, ни братьев! И ты мне тут такой говоришь, что все спустил на игре?!

— Вот, дружище. — Патрик, наскоро порывшись в бумажнике, сунул бродяге в руку пачку купюр. — Купи себе чего-нибудь поесть.

Тот, взяв деньги, сунул в карман куртки, в последний раз злобно зыркнул на Люка и шагнул к бару. Сетчатая дверь открылась и закрылась.

— Преподобный Патрик! — закатил глаза Люк, отряхивая футболку. — Думаешь, он правда купит себе на них сэндвич?

— Это его дело, на что он их потратит, — тихо проговорил тот. Через сетку было видно, как бродяга, подойдя к стойке, заказал что-то коричневое в низком стакане. — Там все равно в основном мелочовка, по одному доллару.

Тем не менее день был испорчен. Остаток пути до метро прошел в угрюмом молчании. Никто из троих не проронил ни слова ни в поезде, ни по дороге от станции до дома. Только перед тем как уже войти в дверь, Патрик наконец произнес:

— Слушай, Люк, я не собираюсь тебя поучать. Но в следующий раз, когда бездомный попросит у тебя немного денег, вспомни, что всегда говорит мама.

Нок сразу же догадался, о чем он. «От тюрьмы да от сумы не зарекайся» — было любимой маминой фразой. Люк, видимо, тоже понял, потому что снова закатил глаза и вошел внутрь, захлопнув сетчатую дверь у Патрика перед носом.

Нок вдруг резко сел, сорвав с лица бейсболку. Солнце опускалось за многоэтажки западнее Флэнландии, отбрасывая длинные тени. Теперь он знал, где искать пропавшего брата.