После поездки на двух автобусах Нок оказался в Аптауне и зашагал по Бродвею, нервно жуя мятную резинку. Абрихей говорила, что иногда помогает тете в ресторанчике, когда там открывается летняя веранда во дворике и количество столиков удваивается. Нагрянуть туда без пре-дупреждения казалось отличной идеей у автобусной остановки на Лоуренс-авеню, однако сейчас, уже на месте, стоя на тротуаре и глядя через витрину, как амоуи наливает чай единственным клиентам — пожилой паре, — Нок почувствовал, что его решимость исчезает. Тете, по словам Абрихей, он понравился, но вот с ее отцом была совсем другая история. От воспоминания о выражении его лица, когда они с девушкой болтали и смеялись тогда, на вечеринке, до сих пор пробирала нервная дрожь. Прежде чем женщина могла бы повернуться и заметить Нока, он нырнул в сторону, чтобы еще раз все обдумать. Спрятавшись в узком пространстве между ресторанчиком и проволочным ограждением, отделявшим тот от проулка, Нок вытащил телефон и набрал номер Аннмари. Она всегда знает, что делать, и если план плох, то так прямо и скажет, не ходя вокруг да около. Один гудок, два, три… Четыре… Перенаправление на голосовую почту. Нок просто не мог поверить — впервые за всю их долгую историю сестра не ответила на его звонок. Телефон вдруг загудел — пришло сообщение.

«У меня встреча, извини. Подождешь минут десять?»

«Ладно».

Нок остался торчать в узком проходе. Стена выходила на запад, и от клонящегося к закату, предвечернего солнца кирпичи буквально пылали жаром. Нок закинул в рот еще одну резинку и вытер мокрое лицо краем футболки. Прошла минута. Две. Пять. На восьмой из-за угла послышался звук открывающейся и закрывающейся двери ресторанчика, затем приближающиеся шаги. В панике Нок уже хотел бежать или перемахнуть через изгородь и бесшумно скрыться в проулке. Однако не успел сунуть даже одну неуклюжую ногу в звено сетки, как появилась амоуи Абрихей.

— Ну? Ты заходишь или как?

Со звонящим в кармане телефоном — видимо, у Аннмари закончилась встреча, — Нок последовал за женщиной внутрь, слегка споткнувшись о красный узорчатый коврик у входа. Они прошли через почти пустой ресторанчик к стойке. Пожилая пара подняла глаза от своих тарелок, прихлебывая чай и рассматривая новое лицо.

— Пришел поесть? — Амоуи указала на аккуратную стопку меню в пластиковых обложках у кассового аппарата.

— Нет, спасибо, мэм. Вообще-то я… э-э… Абрихей здесь?

— На кухне. — Та кивнула в сторону распашной металлической двери.

— Можно с ней поговорить? Буквально минуточку.

— Нет.

— Нет? Ну ладно… — Нок попятился прочь, отчасти с разочарованием, отчасти с облегчением. — Все равно спасибо. Я просто…

— Подожди.

Выйдя из-за стойки, женщина вытащила несколько салфеток из держателя на ближайшем пустом столике. Неодобрительно цокнула языком и принялась вытирать лоб и щеки Нока.

— Почему ты такой потный? Нельзя разговаривать с девушкой в таком виде.

Тот, слишком изумленный, чтобы отвечать, застыл на месте, безропотно позволяя промокнуть влагу, выступившую на верхней губе.

— Вот теперь… — удовлетворенно проговорила женщина, выбрасывая мокрые салфетки в мусорный контейнер у стойки, — теперь — можно.

Кухня оказалась маленькой, тесной и удушающе жаркой. На полках громоздились мешки с рисом, чечевицей, мукой, кофейными бобами и большие контейнеры из прозрачного пластика с красными, бурыми и желтыми специями. Два маленьких окошка в задней стене были распахнуты настежь, в одном углу работал здоровенный вентилятор, гоняя по комнате влажный горячий воздух. Посередине располагалась плита с шестью конфорками. Абрихей стояла за ней, помешивая что-то в большом металлическом сотейнике. Лицо ее блестело от пота, волосы были убраны в сетку.

— Джеймс? — подняла глаза девушка, услышав звук открывающейся двери. Деревянная ложка на длинной ручке плюхнулась в сотейник. — Что ты здесь делаешь?

— Абрихей, нам нужно поговорить.

Та, выудив ложку, снова опустила взгляд к стряпне.

— О чем?

— Это у тебя дорхо?

— Ага. Хочешь попробовать?

— Еще бы!

Нок шагнул ближе. Абрихей зачерпнула немного содержимого куском ынджеры и протянула ему. Нок, сложив, отправил в рот и проглотил, ощутив жар и богатый, насыщенный вкус курицы, тушенной на медленном огне с томатами и специями. По спине немедленно побежал ручеек пота.

— Потрясающе!

— Спасибо. — Девушка кашлянула. — Так что у тебя за разговор?

— Я пришел, — произнес Нок, глядя ей в глаза, — чтобы сделать признание.

— Признание? — напряглась девушка, осторожно кладя ложку на стойку. — В чем?

— Ну, в общем… я тебе соврал.

Абрихей уперла руку в бедро.

— И о чем же?

— Про свой костюм к дню греческой мифологии.

— Про что?!

— Помнишь, мы разговаривали в фотолаборатории, и я сказал, что сделал козлиные ноги для костюма Пана из старого коврика для ванной?

— Э-э, ну да…

— Вот тут я и соврал. Наполовину, если быть точным.

Девушка пристально смотрела, ожидая продолжения.

— Это был не старый коврик, а совершенно новый. Я нашел его в бельевом шкафу, на нем еще оставался ярлык из магазина.

— Ох, Джеймс… — Абрихей вздохнула и снова взяла ложку. — Если это худшее, о чем ты соврал в жизни, то ты даже лучше, чем я о тебе думала.

— Дай мне объяснить, ладно?

Девушка взяла контейнер с бербере[5] и высыпала немного в сотейник, затем попробовала с краешка ложки.

— Что ж, давай.

— Понимаешь, там, в шкафу, была куча старых полотенец и прочего. Я мог бы взять любое из них. Но я специально вытащил совершенно новую вещь, потому что хотел, чтобы мама это заметила. Чтобы она разозлилась. Чтобы прямо вышла из себя. Наорала на меня и все такое, понимаешь? Заставила бы поехать на велосипеде в супермаркет и купить такой же коврик за свои деньги.

Абрихей взяла соль, бросила щепотку в дорхо и снова попробовала, ни слова не говоря. Однако по напряженной позе чувствовалось, что девушка внимательно слушает.

— Понимаешь, это было через два месяца после смерти брата, и мама буквально таяла у меня на глазах. Не то что вес теряла — рост. У нее даже голос стал тише. Она больше не смотрела со мной документальные детективы вечером в субботу. Бросила боулинг. Перестала ходить по магазинам, красить волосы и готовить. Воскресными ужинами теперь занимались сестры. Мама не делала практически ничего. А у нас в семье нельзя просто спросить кого-нибудь — все ли в порядке, — нельзя просто поговорить. Нет, во Флэнландии ты можешь только стащить новенький зеленый коврик для ванной из бельевого шкафа в надежде, что это спровоцирует конфликт. А уже он, возможно, поможет начать диалог.

— Сработало? — негромко спросила Абрихей, помешивая и пробуя. — В смысле, вы все же поговорили?

Нок опустил глаза к своим кроссовкам.

— Мама даже не заметила, что коврик пропал.

Он оглянулся на дверь кухни, надеясь, что успеет сказать все, что хотел, прежде чем войдет амоуи Абрихей. И поспешно продолжил:

— Ты была права в прошлый раз. Я не так уж хорошо тебя знаю — ни твою жизнь, ни твою семью. Зато я знаю твои работы, твой талант! И мне известно, каково чувствовать себя невидимкой, на которого никто не обращает внимания — иногда даже собственная мать. И пусть фотография не исправила этого ощущения, все равно ничего лучше после того, как умер Патрик, со мной не случалось! Она научила меня говорить. И свела с тобой.

Девушка молча смотрела, не сводя с него глаз. В повисшей тишине слышалось только негромкое побулькивание дорхо.

— Я хочу сказать, что мы должны и дальше работать над этим вместе. Мне все равно, выиграю я или приду последним. Главное, чтобы с тобой. Вдвоем. Я хотел бы… Извини, секунду…

Нок сбросил с плеч рюкзак, расстегнул молнию и, вытащив обыкновенную коричневую папку, положил на стойку перед Абрихей. Она вытерла руки о джинсовые шорты, взяла и открыла на первом снимке, специально помещенном поверх остальных. Это был ее портрет, сделанный в фойе отеля в Шампейне, у стеклянных дверей. Взгляд скользнул по фото и остановился — она увидела себя такой, какой видел ее Нок. Абрихей — «та, что несет свет». Прекраснее любой горы.

Девушка долго смотрела на снимок, потом наконец подняла глаза.

— Я и не знала, что ты сфотографировал меня тогда… — прошептала она. — Это прекрасно! — Она положила фото обратно в папку, осторожно держа за края, чтобы не оставить отпечатков. — Ты правда так считаешь?

— Как?.. — Воздух в кухне был горячим от плиты, наполненным благоуханным паром дорхо, однако Нок вдруг перестал потеть. Вместо этого вся его нервозность сосредоточилась в груди, сердце прыгало и трепыхалось. — Я ведь ничего не сказал.

— Нет, Джеймс. — Абрихей стянула сетку с волос, черными волнами рассыпавшихся по плечам. — Еще как сказал.

На щеку Нока легла одна ее рука, на другую — другая. Держа его лицо в ладонях, девушка приподнялась на цыпочки и подалась к нему, а он к ней, коснувшись мягкого изгиба там, где ее талия переходила в бедра. Их губы соприкоснулись, и это было совсем не так, как с Иззи за игрой в «бутылочку». Тот поцелуй ничего не значил, теперь Нок знал точно. Сейчас все было иначе. Сердце, перестав выпрыгивать из груди, успокоилось, потом замерло. Он не смог бы сказать, сколько это продолжалось — минуту или час. В груди будто стояла темная вода, и Абрихей единственная смогла пробраться внутрь, коснуться пальцами мягкого песчаного дна и озарить своим светом все, что было там похоронено.