Вы слышали, вероятно, о Гэпли? Не о В.-Т. Гэпли-сыне, а о знаменитом Гэпли, открывшем насекомое Periplaneta Hapilia, об энтомологе Гэпли? В таком случае вам известно, по крайней мере, то, что между Гэпли и профессором Паукинсом была страшная вражда. Но все же некоторые последствия ее, может быть, откроют вам нечто новое. Для тех же, кто ничего не знает об этой вражде, необходимо предпослать несколько пояснительных слов, которые ленивый читатель может пропустить, лишь слегка пробежав их, если захочет.

Поразительно, до какой степени широко распространено незнакомство с таким действительно важным обстоятельством, как эта вражда между Гэпли и Паукинсом! С другой стороны, та составившая эпоху в науке полемика, которая потрясла Геологическое общество, осталась, как я твердо верю, почти совершенно неизвестной вне кружка членов этого учреждения. Мне даже приходилось слышать, как люди, получившие прекрасное общее образование, считают знаменательные сцены, имевшие место на заседаниях общества, чем-то вроде дрязг на собраниях прихожан. И все же великая вражда английского и шотландского геологов продолжалась уже полвека и оставила глубокие и обидные следы в науке. А дело Гэпли и Паукинса, хотя оно и имеет, может быть, более личный характер, столь же сильно, если еще не сильнее, разожгло страсти. Средний человек не имеет представления о том, какой фанатизм воодушевляет научного исследователя, в какую ярость вы можете привести его противоречиями. Это “odium theologicum” в новой форме. Находятся, например, люди, которые охотно сожгли бы профессора Рея Ланкастера из Смитфилда за его трактат о моллюсках в «Энциклопедии». Это фантастическое включение крылоногих в разряд головоногих… Но я уклонился в сторону от Гэпли и Паукинса.

Началось это много лет назад с описания жесткокрылых насекомых, составленного Паукинсом, причем в описание это он не включил новый вид, открытый Гэпли. Последний, всегда отличавшийся придирчивостью, ответил язвительной критикой, уничтожающей всю классификацию Паукинса[11]. Паукинс в своем возражении[12] высказал предположение, что микроскоп Гэпли имеет те же недостатки, что и его способность производить наблюдения, и назвал его «безответственным болтуном, сующимся не в свое дело» (Гэпли в то время еще не был профессором). В своем ответе[13] Гэпли упомянул о запутавшихся компиляторах и как бы мимоходом назвал обзор Паукинса диковинной нелепостью. Это был бой врукопашную. Во всяком случае, читателя вряд ли могут заинтересовать подробности того, как ссорились эти великие люди, как они все больше и больше расходились во мнениях, пока от жесткокрылых не перешли к спорам по всем вообще вопросам энтомологии. Произошли события достопамятные. Иногда заседания Королевского энтомологического общества были чрезвычайно похожи на заседания палаты общин. В общем, по-моему, Паукинс был ближе к истине, чем Гэпли. Но Гэпли искусно пускал в ход свою риторику, имея редкий для ученого дар все обращать в смешную сторону. Он обладал огромным запасом энергии и сохранил горькое чувство обиды по поводу непризнания открытого им вида. Между тем Паукинс был человеком медлительным, говорил скучно, видом напоминал бочку, с доказательствами обращался чрезвычайно добросовестно, и его подозревали в том, что он торгует музейными предметами. Поэтому молодежь группировалась вокруг Гэпли и рукоплескала ему. Долго шла борьба; с самого начала в ней был элемент гнева, а под конец это обратилось в беспощадную вражду. Последовательные удачи и неудачи то той, то другой стороны – то терзания Гэпли по поводу успеха Паукинса, то превосходство первого над последним, – все это относится скорее к области истории энтомологии, нежели к предмету настоящего рассказа.

Но в 1891 году Паукинс, здоровье которого было в течение некоторого времени расстроено, напечатал свой труд о «мезобласте» ночной бабочки «мертвая голова». Что такое «мезобласт» ночной бабочки «мертвая голова» – безразлично для нашего рассказа. Но труд этот был гораздо ниже обычного уровня и тем самым доставил Гэпли повод, который он поджидал годами. Он работал, вероятно, день и ночь, чтобы как можно лучше воспользоваться выпавшим на его долю удобным случаем.

В тщательно составленном докладе он разнес Паукинса в пух и прах – можно себе представить его растрепанные черные волосы и дикий блеск в глазах, когда он вызывал своего противника на бой. Паукинс возражал сдержанно, неубедительно, с томительными паузами и тем не менее злобно. Нельзя было не видеть, что он хочет уколоть Гэпли, но не может. Однако лишь немногие из слушателей – я не был на этом заседании – заметили, что он сильно болен.

Гэпли сбил противника с ног и хотел прикончить его. Вскоре после доклада он произвел зверское нападение на Паукинса. Это был очерк о развитии бабочки вообще – очерк, куда вложен был огромный умственный труд, но вместе с тем и ожесточенно полемический тон. Примечание редактора свидетельствует о том, что тон этот был еще несколько смягчен. Очерк этот должен был покрыть Паукинса стыдом, вогнать его в краску. Выхода для него не было – доводы были убийственны, тон в высшей степени дерзкий. Для человека на склоне лет это ужасная вещь.

Мир энтомологов, затаив дыхание, ожидал ответа со стороны Паукинса. Он непременно попытается возразить, потому что всегда отличался смелостью. Но когда последовало возражение, то оно всех удивило, потому что возражение Паукинса заключалось к том, что он схватил инфлюэнцу, перешедшую в воспаление легких, и умер.

Впечатление получилось, быть может, не менее сильное, чем от возражения, которое он мог бы написать при данных обстоятельствах, и настроение значительных кругов повернулось против Гэпли. Те самые люди, которые чрезвычайно радостно поощряли обоих гладиаторов, стали серьезны при виде таких последствий. Нельзя было сомневаться в том, что огорчения побежденного в споре Паукинса ускорили его смерть. Даже для научных споров есть предел, говорили серьезные люди. Еще одно сокрушительное нападение было уже сдано в печать и появилось накануне похорон. Я не думаю, что Гэпли принимал меры, чтобы задержать его. Люди вспомнили, как Гэпли травил своего соперника, и забыли о недостатках этого соперника. Над свежей могилой неподходяще читать уничтожающие сатиры. Это было отмечено в ежедневных газетах. Именно это и заставляет меня думать, что вы, вероятно, слышали о Гэпли и его полемике. Но, как я уже заметил, научные труженики живут в своем особом мире: половина тех людей, которые ежегодно проходят по Пикадилли до Академии, не могли бы вам сказать, где помещаются ученые общества.

В глубине души Гэпли не мог простить Паукинсу его смерти. Во-первых, это было с его стороны подлой уловкой – он просто боялся того, как бы Гэпли не стер его в порошок, к чему все было уже готово; а во-вторых, в мыслях Гэпли получился странный пробел. В продолжение двадцати лет он усиленно работал семь дней в неделю, засиживаясь иногда далеко за полночь – работал с микроскопом, скальпелем, сеткой для ловли насекомых, с пером в руках, – и почти вся его работа целиком была связана с Паукинсом. Европейская известность, которую приобрел Гэпли, явилась как некий случайный придаток к его великой антипатии. Во время последней полемики он доработался до предела. Полемика эта убила Паукинса, но и его, так сказать, обрекла на бездействие. Доктор посоветовал ему прекратить на некоторое время работу и отдохнуть. Поэтому Гэпли отправился в тихую деревню в Кенте, где день и ночь размышлял о Паукинсе и о всех тех хороших вещах, которых теперь нельзя сказать о нем.

Наконец Гэпли начал понимать, куда влечет его это занятие. Он решил побороть свои мысли и принялся читать романы. Но он все же не мог не думать о Паукинсе – он видел Паукинса бледным, произносящим свою последнюю речь. Каждая фраза в романе давала Гэпли прекрасный повод для этого. Гэпли перешел на фантастические рассказы и увидел, что они его не захватывают. Начал читать «Вечерние развлечения на острове», пока здравый смысл окончательно не возмутился в нем, как чертенок, закупоренный в бутылку. Принялся за Киплинга, но оказалось, что Киплинг «ничего не доказывает», будучи в то же время непочтительным и вульгарным (у этих ученых совсем особые понятия!). Гэпли, к несчастью, попробовал читать «Внутреннее обиталище» Безант – и тут первая же глава опять направила ход его мыслей на ученые общества и Паукинса.

Тогда Гэпли обратился к шахматам и нашел, что это несколько лучше успокаивает. Вскоре он изучил все ходы, главные гамбиты и наиболее встречающиеся эндшпили – и начал побеждать приходского священника. Но потом цилиндрическая фигура короля у противника начала походить на Паукинса – это Паукинс стоит и тщетно открывает рот, чтобы протестовать против мата. Гэпли решил бросить шахматы.

Быть может, изучение какой-нибудь новой отрасли знаний окажется в конце концов самым лучшим развлечением. Лучший отдых состоит в перемене занятий. Гэпли решил погрузиться в изучение инфузорий и выписал из Лондона один из своих небольших микроскопов вместе с монографией Хейлибота. Он думал, что если ему удастся затеять добрую ссору с Хейлиботом, то он, может быть, окажется в состоянии зажить новой жизнью и забыть о Паукинсе. Вскоре он засел за работу со своим обычным рвением и принялся изучать микроскопических обитателей придорожного пруда.

На третий день занятий Гэпли обнаружил новый вид в местной фауне. Он работал поздно вечером с микроскопом. Единственным источником света в комнате была яркая лампочка с зеленым абажуром особой формы. Как все опытные микроскописты, он держал оба глаза открытыми – это единственный способ избежать сильного утомления. Правым глазом он смотрел в инструмент – там перед ним лежало светлое и ясное круглое поле, по которому медленно подвигалась темная инфузория. Левым глазом Гэпли смотрел, как бы ничего не видя. Смутно сознавал он, что перед ним медная трубка инструмента, освещенная часть поверхности стола, лист бумаги для заметок, подставка лампы, а вокруг погруженная в темноту комната.

Вдруг внимание его переместилось от правого глаза к левому. Стол был покрыт тканой скатертью, довольно ярко окрашенной. Рисунок был выткан золотом и кое-где красными и бледно-голубыми нитями по сероватому фону. В одном месте рисунок как будто сместился, и здесь краски как бы передвигались и колебались.

Гэпли быстро откинул голову назад и стал смотреть обоими глазами. Рот у него открылся от изумления.

Перед ним сидела большая бабочка; крылья ее были раскрыты, как это обычно делают бабочки!

Странно, что она могла попасть в комнату – ведь окна были закрыты. Странно, что она не привлекла внимания Гэпли, когда влетела туда, где теперь сидит. Странно, что она так подходит к рисунку скатерти. Еще страннее, что ему, Гэпли, великому энтомологу, она совершенно неизвестна. Чувства не могли его обманывать. Она медленно ползла по направлению к лампе.

– Новый вид, черт возьми! И это в Англии! – воскликнул Гэпли, пристально вглядываясь.

Потом он вдруг подумал о Паукинсе. Паукинса это совсем с ума свело бы. А Паукинс вот взял да и умер!

Что-то в голове и туловище насекомого стало удивительно напоминать Паукинса – совсем так же, как это было с шахматным королем.

– К черту Паукинса! – сказал Гэпли. – Но я должен поймать ее. – И, оглядываясь, не найдется ли чего под рукой, чтобы прикрыть бабочку, он медленно встал со стула.

Вдруг насекомое взлетело, ударилось о край абажура – Гэпли слышал это – и скрылось в темноте.

В один миг сорвал Гэпли абажур, так что комната осветилась. Бабочка исчезла, но вскоре наметанный глаз Гэпли заметил насекомое на обоях у двери. Он направился туда, приготовившись накрыть его абажуром. Однако раньше, чем он подошел достаточно близко, бабочка снялась с места и принялась летать по комнате. Как и все бабочки, эта летала, внезапно останавливаясь и меняя направление, как бы исчезая в одном месте и снова появляясь в другом. Один раз Гэпли промахнулся своим абажуром; потом еще раз.

На третий раз он задел за микроскоп. Инструмент покачнулся, ударился о лампу, опрокинул ее и с шумом свалился на пол. Лампа покатилась по столу и, к счастью, погасла. Гэпли очутился в темноте. Вздрогнув, он почувствовал, что диковинная бабочка задела его за лицо.

Это могло свести с ума. Свечей у него не было. Если открыть дверь, насекомое улетит. В темноте он совершенно ясно увидел Паукинса, который смеялся над ним. Паукинс всегда смеялся раскатисто. Гэпли в бешенстве выругался и топнул ногой по полу.

Раздался робкий стук в дверь.

Потом дверь чуть-чуть приоткрылась, очень медленно. Позади красного пламени свечи показалось встревоженное лицо хозяйки дома. Седые волосы ее были покрыты ночным чепчиком, а на плечи было накинуто что-то красное.

– Что это тут так грохнуло? – спросила она. – Разве что-нибудь…

У приоткрытой двери показалась порхающая бабочка.

– Закройте дверь! – проговорил Гэпли и бросился в двери.

Дверь быстро захлопнулась. Гэпли остался один в темноте. Потом в наступившей тишине он услышал, как хозяйка взбежала вверх по лестнице, закрыла свою дверь на ключ, протащила по комнате что-то тяжелое и приставила к двери.

Гэпли сообразил, что его поведение и внешний вид представляются странными и возбуждают тревогу. К черту эту бабочку и Паукинса! Однако ему стало жалко упустить бабочку. Он ощупью нашел дорогу в переднюю, нащупал там спички, причем смахнул на пол свой цилиндр, который громыхнул, как барабан. С зажженной свечой он вернулся в гостиную… Бабочки нигде не было видно. Был, однако, момент, когда ему показалось, что она порхает вокруг его головы. Совершенно неожиданно Гэпли решил оставить бабочку в покое и лечь спать. Но он был взволнован. Всю ночь то и дело просыпался: он видел перед собой то бабочку, то Паукинса, то хозяйку. Два раза за ночь он слезал с кровати и мочил голову холодной водой. Одно было ему вполне ясно: хозяйка не могла понять, что это за странная бабочка, – страннее всего для нее было то, что ему не удалось поймать эту бабочку. Никто, кроме энтомолога, не мог бы ясно представить себе его самочувствия. Вероятно, хозяйка была напугана его поведением, но Гэпли никак не мог придумать, как все это ей объяснить. Он решил просто ничего не говорить о происшедшем ночью. Напившись чаю, он увидел ее в саду и решил пойти поговорить с ней, чтобы успокоить.

Он повел с ней беседу о бобах и картофеле, о пчелах и гусеницах, о ценах на фрукты. Она отвечала своим обычным тоном, но глядела на него несколько подозрительно и, прогуливаясь с ним, держалась так, чтобы между ними всегда приходилась или клумба цветов, или грядка бобов, или что-нибудь еще в таком же роде. Через некоторое время это начало его чрезвычайно раздражать, и, чтобы скрыть досаду, он пошел домой. Потом он отправился прогуляться.

Бабочка, в которой странным образом было что-то паукинсовское, не отставала от него во время этой прогулки, хотя он изо всех сил старался не думать о ней. Раз как-то он увидел ее совершенно явственно: с распростертыми крыльями, она сидела на старой каменной стене, проходящей вдоль парка с западной стороны. Но когда он подошел поближе, то оказалось, что это только два пятнышка серых и желтых лишаев.

– Вот, – сказал Гэпли, – обратная сторона мимикрии: вместо того чтобы бабочка походила на камень, здесь камень похож на бабочку!

Один раз что-то пронеслось и запорхало вокруг его головы, но усилием воли он снова отогнал от себя это ощущение.

Среди дня Гэпли зашел к священнику и завел с ним беседу на богословские темы. Они сидели в маленькой беседке, покрытой терновником, курили и спорили.

– Взгляните на эту бабочку! – воскликнул вдруг Гэпли, указывая на край деревянного стола.

– Где? – спросил священник.

– Разве вы не видите? Вон бабочка, на том краю стола! – сказал Гэпли.

– Разумеется, не вижу, – ответил священник.

Гэпли как громом поразило. Он тяжело вздохнул. Священник глядел на него внимательно. Ясно, что он ничего не видел.

– Вера видит не лучше, чем наука, – сказал Гэпли невпопад.

– Я не понимаю вашей точки зрения, – ответил священник, думая, что тот продолжает развивать свои доводы.

На следующую ночь Гэпли увидел, что бабочка ползет по его стеганому одеялу. Он уселся на краю кровати и принялся рассуждать сам с собой. Неужели это только галлюцинация? Он сознавал, что выбит из колеи, и отстаивал здоровье своего рассудка с той же сосредоточенной энергией, которую прежде применял в борьбе с Паукинсом. Умственные привычки так упорны, что ему все еще казалось, будто он борется с Паукинсом. Он был хорошо знаком с психологией. Ему было известно, что подобные зрительные иллюзии появляются в результате умственного напряжения. Но вся суть была в том, что он не только видел бабочку – он слышал, как она стукнулась о край абажура, как толкнулась потом в стену; он почувствовал, как она задела его лицо в темноте.

Он посмотрел на бабочку. Это было совсем непохоже на сон, он ясно и определенно видел ее при свете свечи. Видел ее волосатое тельце, коротенькие перистые усики, членистые ножки, даже то место на крыле, где пыль стерлась. Вдруг он почувствовал досаду на самого себя за то, что боится маленького насекомого.

Этой ночью хозяйка заставила служанку лечь спать вместе с ней, потому что ей страшно было оставаться одной. Кроме того, она заперла дверь на ключ и придвинула к ней комод. Обе они прислушивались и разговаривали шепотом, когда улеглись в кровать, но не происходило ничего такого, что могло бы их встревожить. Около одиннадцати часов они рискнули потушить свечку и задремали. Вдруг они проснулись, сели на кровати и стали в темноте прислушиваться.

Затем они услыхали, что кто-то ходит в туфлях взад и вперед по комнате Гэпли. Опрокинулся стул, и раздался громкий удар чем-то мягким по стене. Потом какая-то фарфоровая вещица с камина упала и разбилась о решетку. Внезапно открылась дверь, и они услышали, как Гэпли вышел из комнаты на площадку лестницы. Они прижались друг к другу и прислушивались. Он как будто танцевал на лестнице. То быстро спускался вниз через три или четыре ступеньки, то опять поднимался наверх, а потом побежал в переднюю. Они услышали, как повалилась подставка для зонтиков и разбилось окно. Потом застучал засов и загремела цепочка. Он открыл дверь.

Они поспешили к окну. Ночь была пасмурная, туманная; почти сплошной слой густых облаков быстро несся, закрывая луну. Забор и деревья перед домом чернели на беловатом фоне дороги. Они увидели Гэпли, похожего на привидение, в рубашке и белых кальсонах. Он бегал взад и вперед по дороге и хлопал руками по воздуху. Он то останавливался, то быстро бросался на что-то неведомое, то подкрадывался большими шагами. Наконец он скрылся из глаз, спустившись по дороге вниз, в долину.

Потом, пока они спорили, кому из них пойти и закрыть дверь, Гэпли вернулся назад. Шел он очень быстро и вошел прямо в дом, тщательно закрыл дверь и спокойно отправился в спальню. Затем наступила полная тишина.

– Миссис Колвилл, – позвал ее Гэпли на следующее утро, стоя внизу около лестницы. – Надеюсь, я не обеспокоил вас ночью?

– Да, вам следует спросить об этом, – сказала миссис Колвилл.

– Дело в том, что я лунатик, а последние две ночи у меня не было снотворного. Особенно вам беспокоиться нечего. Мне досадно, что я так глупо себя вел. Я сейчас спущусь вниз в Шоргем и достану какое-нибудь средство, чтобы крепко заснуть. Следовало сделать это еще вчера.

Но на полпути, около меловых ям, снова появилась бабочка. Он продолжал идти, стараясь думать о шахматных задачах, но ничего не выходило. Насекомое полетело прямо ему в лицо, и он, защищаясь, ударил по нему шляпой. Вслед за тем им опять овладело бешенство – прежнее бешенство… то самое бешенство, в которое его так часто приводил Паукинс. Он продолжал идти вперед, подпрыгивая и нанося удары по кружащемуся перед ним насекомому. Вдруг он ступил ногой в какую-то пустоту и полетел кувырком.

Гэпли лишился на некоторое время сознания, а когда очнулся, то оказалось, что он сидит на куче камней у меловой ямы с подвернутой ногой. Странная бабочка все еще порхала вокруг него. Он ударил по ней рукой и, повернув голову, увидел, что к нему идут два человека. Одним из них был сельский доктор. Гэпли подумал, что это вышло очень кстати. Потом ему пришло в голову с чрезвычайной живостью, что никто никогда не сможет увидеть диковинную бабочку, кроме него самого, и что ему следует помалкивать о ней.

Однако поздно вечером, когда его сломанная нога была уже перевязана, у него появилась лихорадка, и он забыл о том, что надо быть сдержанным. Он лежал, вытянувшись во весь рост в кровати, и начал водить глазами по комнате, чтобы увидеть, не здесь ли еще бабочка.

Он старался не делать этого, но безуспешно. Вскоре он заметил, что насекомое сидит недалеко от его руки, около ночника, на зеленой скатерти, которой был покрыт столик. Крылья бабочки шевелились. С внезапно вспыхнувшим гневом Гэпли хватил по бабочке кулаком. Сиделка проснулась и громко вскрикнула. Он промахнулся.

– Это бабочка, – сказал он и добавил: – Одно воображение. Пустяки!

Все время он совершенно ясно видел, как насекомое ползает по карнизу и мечется по комнате. Видел также, что сиделка ничего этого не видит и с удивлением на него смотрит. Надо держать себя в руках. Он знал, что он – погибший человек, если не будет держать себя в руках. Но когда ночная тьма начала рассеиваться, лихорадочное состояние усилилось, и сам страх перед тем, что он увидит бабочку, заставлял Гэпли видеть ее. Около пяти часов, как только начало светать, он попытался слезть с кровати и поймать бабочку, хотя в ноге чувствовалась жгучая боль. Сиделке пришлось чуть не драться с ним. По этому поводу его привязали к кровати. Тогда бабочка расхрабрилась, и однажды он почувствовал, что она уселась у него на голове. Он начал изо всех сил бить себя руками – ему связали руки. Тогда бабочка явилась снова и поползла по лицу. Гэпли плакал, ругался, вопил, просил снять с него насекомое, но все было напрасно.

Доктор был болваном. Он лечил от всех болезней и был круглым невеждой в психиатрии. Он просто говорил, что нет никакой бабочки. Если бы он был умнее, то, может быть, сумел бы избавить Гэпли от его горькой доли – он мог бы войти в мир иллюзий и покрыть ему лицо кисеей, как тот просил. Но, как я уже сказал, что доктор был болваном, и, пока нога не срослась, Гэпли держали привязанным к кровати, а воображаемая бабочка ползала по нему. Она не покидала его, когда он бодрствовал, и обращалась в чудовище, когда он спал. Когда он бодрствовал, страшно хотелось спать, а заснув, он просыпался с диким криком.

Поэтому Гэпли доживает теперь свои дни в обитой тюфяками комнате, и его мучит надоедливая бабочка, которой никто не видит, кроме него. Доктор больницы для душевнобольных называет это галлюцинацией. Когда Гэпли приходит в относительно спокойное состояние и может говорить, он уверяет, что это дух Паукинса, что, следовательно, эта бабочка является единственным экземпляром, и что стоит потрудиться, чтобы поймать ее.