Мы втроем пришли на занятия пораньше и, стоя у окна лаборатории, смотрели на разрушенный дом напротив. Утро выдалось ветреным и дождливым, дорога блестела от влаги, а за почерневшими руинами сквозь ползучую пелену облаков прорывались ярко-синие клочья неба. Перед домом по-весеннему бойко зеленели молодые каштаны и цвели лилии, что никак не вязалось с черным фасадом. Здание было выжжено изнутри дотла, крыша почти полностью рухнула, через обугленные очертания окон, где кое-где остались обломки стекла, виднелись обгоревшие стены и прочие следы неописуемого опустошения, каким всегда сопровождается мощный пожар. Любопытная деталь: часть стены над портиком просто вывалилась наружу, но небольшая спальня наверху осталась нетронутой, и мы видели, что на дальней стене с вымокшими обоями висит взятая в рамочку фотография солдата.

Наш новый сокурсник, белолицый брюнет – кажется, его звали Шабо, – смотрел на сгоревший дом с неослабным вниманием.

– Никто не пострадал? – спросил он.

– К счастью, никто, – ответил Уайлдерспин.

Новенький хмыкнул.

Тут вошел Порч и закричал:

– Что, братцы, слыхали? Разгул анархии! Весь Лондон в панике! А вы почему не дрожите? Это все экзамены, пропади они пропадом! Нет времени, чтобы с утра газету открыть.

Мы дружно обернулись к нему.

– Слушайте, – многозначительно начал Порч, – еще вчера здесь жил инспектор Балстрод, да, тот самый инспектор Балстрод, а мы и знать не знали! И вот вам, пожалуйста!

– Кто сказал, что это дело рук анархиста? – спросил новенький, а в лабораторию тем временем вошел Эскин.

– Сейчас на анархистов валят все подряд, – заметил Уайлдерспин.

– Полиция что-то знает, – пояснил Порч. – Это покуражился анархист, и газеты так пишут. Но подробностей пока нет. Молодцы анархисты – выбрали дом прямо перед нашими окнами. Хоть дух переведем, а то всю неделю сидели и зубрили.

– Вот и Смит где-то застрял, – сказал Уайлдерспин, глядя на часы.

– Я видел его на той стороне улицы, – сообщил Эскин, – когда сюда шел.

– Ишь ты! И что он там делал? – быстро спросил новенький.

– Вынюхивал что-то, надо думать, – предположил Эскин. – Говорил с полицейским, а в руках – коробка с каким-то черным порошком. Наверное, нам несет, исследовать.

– Вон он! – воскликнул Уайлдерспин.

Мы снова прилипли к окну. Господин Сомерсет Смит, наш обожаемый преподаватель химии, возник у боковой двери дома напротив и шел вдоль боковой стены к калитке. Он нес коробку с надписью «Мыло Хадсона», в ней виднелась какая-то черная масса, а еще – разбитая стеклянная банка. Выражение его широкого своеобычного лица было непроницаемо. Глубоко задумавшись, он пересек улицу и, когда подошел к ступеням портика, пропал из виду. Мы услышали, как он поднялся на этаж и, хлопнув дверью, вошел в смежную с лабораторией подсобку, где обычно готовил препараты для опытов.

Затем один за другим явились еще четверо или пятеро наших сокурсников. Вскоре мы громко и бурно спорили о выходках анархистов. Как откуда-то узнал Мейсон, именно наш Смит выяснил, что дом напротив подожгли, дескать, он нашел обгоревшую записку-предупреждение. Эскин поднял Мейсона на смех, а новенький, зримо нервничая, засыпал вопросами. Настолько разволновался, что его прямо-таки прорвало, а раньше и слова было не вытянуть, казался большинству из нас угрюмым малым. Тут вошел Смит, и мы сразу угомонились.

Обычно он сразу шел к доске, а на сей раз направился через проход между столами к окну. В одной руке держал пресс-папье из черного мрамора, в другой – несколько листов белой бумаги. Листы он положил на стол Уайлдерспина. Из-под густых бровей окинул нас проницательным взглядом.

– Отсутствующие есть? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответил кто-то.

– Пожар в доме напротив, джентльмены, произошел при весьма странных обстоятельствах, весьма странных. Вряд ли вам известно, что стало его причиной. Так вот, безо всяких экивоков должен вам сообщить: серьезное подозрение падает на нас. Дело в том, что поджигатель – а это был именно поджог, а не несчастный случай – воспользовался реактивами, похищенными из нашей лаборатории. Насколько я могу судить, для поджога применили фосфор, растворенный в сероуглероде.

Все дружно охнули.

– Из курса элементарной химии, который мы усвоили прошлой осенью, джентльмены, вам известно: если растворенный в сероуглероде фосфор будет испаряться, его в этом состоянии легко поджечь. Судя по всему, злоумышленник взял кусок угля, к дровам для растопки и угольям в подвале подбросил пачку бумаги, а потом залил это изрядным количеством раствора, который, джентльмены, приготовили здесь, у нас. Сразу началось испарение, фосфор вспыхнул, огонь подхватил бумагу, и через полчаса замечательные огненные сполохи прорвались наверх и нарушили сон инспектора и его семьи.

Как я все это выяснил? Отчасти помог случай, но, кроме того, я провел расследование. Дело было так. Вчера около десяти часов вечера мне понадобилось заглянуть в подсобку, где я готовлю препараты, и я явственно учуял пары сероуглерода. Запах исходил из смежной складской комнатки, я вошел туда и сразу понял: там кто-то побывал. Бутылка с крахмальным клеем опрокинута, содержимое капает со стола на пол. Несколько других бутылок явно стоят не на своих местах. Я стал искать следы кражи, но вроде бы ничего не пропало. Потом я увидел: исчез сероуглерод, а банка с фосфором стоит почти пустая. Что я мог предположить? Кто-то из студентов решил за мой счет позабавиться химическими опытами у себя дома – либо кто-то готовит поджог. Конечно, я решил отыскать преступника и понял – действовать надо немедля, пока следы преступления налицо. Мы, люди с научным складом ума, довольно щепетильны по части улик.

Он окинул нас проницательным взглядом. И я тоже огляделся по сторонам. Возможно, он лучший физиономист, чем я, но лично я ничего особенного не заметил. Все слушали преподавателя с интересом, слегка обескураженные тем, что попали под подозрение. Эскин, к примеру, покраснел. У Уайлдерспина и без того частенько дергался уголок рта, а тут этот уголок прямо затрясся. У новенького побелели губы.

– Должен с гордостью признаться: когда я вышел из лаборатории, некая мысль у меня в голове уже созрела, а сейчас она получила подтверждение и я могу точно сказать, кто именно взял мой сероуглерод.

Повисла напряженная пауза. Я даже немного испугался. А если господин Смит ошибся? Кое-кому из нас может не поздоровиться.

– Этот джентльмен, сам того не ведая, оставил на месте кражи свою подпись, можно сказать, расписался в содеянном – в буквальном смысле слова, джентльмены.

Он одарил нас коварной улыбкой. Мы ждали: сейчас он на кого-то из нас укажет пальцем. Он перевел взгляд на листки бумаги, лежавшие на столе рядом с ним, словно колеблясь. Все мы были на взводе.

– Вы же не хотите сказать… – заговорил новенький, – не хотите сказать, что укравший сероуглерод оказался до того рассеянным… до того нелепо рассеянным, что написал свое имя?..

Преподаватель, продолжая улыбаться, покачал головой.

– Не совсем так, – сказал он. Определенно он хотел вдоволь над нами поиздеваться. – Когда в доме напротив начался пожар, – спокойно продолжил он, – я сразу заподозрил, что эти два события связаны. И сегодня рано утром, еще до рассвета, я пошел туда. С помощью пожарных я понял: возгорание началось в погребе и источником его, как я и полагал, явился уголь. Как только позволила температура, я принялся искать свою бутылку с сероуглеродом в золе и пепле на полу подвала. Но ее не было. Мои подозрения о связи между нашей лабораторией и пожаром несколько поколебались, но списывать со счетов эту версию не хотелось. В подвале было до крайности душно, искал я поверхностно, поэтому решил возобновить поиски чуть позже. Чтобы скоротать время, после завтрака и утреннего туалета я вышел в сад и стал рыскать там. И наткнулся на знакомую пробку! Понятное дело, я удвоил усилия. И под кустами сирени нашел бутылку – разбитую; возможно, на нее наступил пожарный. Этикетка на наших бутылках, как вы хорошо знаете, бумажная, идет по всему кругу.

Он умолк и взглянул на нас, расплывшись в доброжелательной улыбке.

– На этой этикетке легко читалось слово «сероуглерод», а также имелась приписка карандашом: «Жуткая вонь».

– Но я написал это три или четыре дня назад! – с жаром воскликнул Эскин.

– Очень может быть. Других слов, кроме этих, на этикетке не было. Но напомню, джентльмены: наш друг опрокинул бутылку с крахмальным клеем. Хочу освежить в вашей памяти свойства крахмального клея. Сам по себе он бесцветен, но, если соединить его с йодом, становится фиолетово-синим. Это и есть тест для йода, даже если объем его совсем невелик.

– Одна частичка йода на четыреста пятьдесят тысяч частиц воды – и вода станет голубой, у Торпа написано, – объявил Уайлдерспин.

– Очень хорошо. Вижу, что к экзамену вы готовы. Так вот, уходя из лаборатории, я заметил, что наш друг перепачкал пальцы клеем: на дверной ручке обнаружилось нечто, похожее на их неясные отпечатки. Я нанес на них йод и был рад увидеть, что мое подозрение подтвердилось. Но они были слишком смазанными и для моей цели не годились. Тут я подумал, что, если найти бутылку, на этикетке наверняка обнаружатся отпечатки пальцев нашего друга – ведь она побывала у него в руке! Я нанес на этикетку слабый раствор йода. С гордостью признаюсь вам, джентльмены: я получил три четких отпечатка пальцев, а отдельно – прекрасный отпечаток большого пальца.

Он сделал паузу, позволив нам изумленно раскрыть рты.

– Возможно, вы слышали о профессоре Голтоне, – продолжил преподаватель чуть быстрее и взял со стола листки бумаги. – Он изучил линии на большом пальце человека и доказал, что с их помощью можно установить личность преступника. В антропометрической лаборатории Южного Кенсингтона он сделал тысячи чернильных оттисков с больших пальцев разных людей – и не нашел хотя бы двух одинаковых. О своем открытии он рассказал в книге, кстати, очень хорошей. Тут у меня папье-маше, на нем немного чернил, разбавленных маслом, вот листки бумаги, и за несколько минут мы легко уладим наше дело. Если правонарушитель среди нас, мы его найдем. Если его нет…

– Берегись! – завопил Уайлдерспин.

Оборачиваюсь и вижу: новенький поднялся и держит в каждой руке по бутылке. Анархист сам себя обнаружил! Одну бутылку вот-вот швырнет! Этикетка на ней – из матового стекла, наверное, внутри какая-то кислота. Я инстинктивно пригнулся, и снаряд пролетел у меня над головой, задел за плечо Смита, отскочил в сторону и с жутким хлопком врезался в стойку с кипятильными трубками. Воздух наполнился резким запахом окислов азота. Тут же в полет успешно отправилась вторая бутылка, врезалась в бунзеновскую горелку и две треноги, и все бутылочки с реагентами опрокинулись на стол Уайлдерспина.

Всех вмиг как ветром сдуло. Я обернулся, решив было схватить этого психа, но он уже вцепился в бутылку с серной кислотой – купоросным маслом, популярным компонентом парижского приворотного зелья. Испугавшись, я нырнул под ближайший стол. Почти все успели выскочить из комнаты и толпились на лестнице, ретировался и Смит. Под другим столом я обнаружил Уайлдерспина, его рот дергался как никогда прежде. Улучив момент, мы оба выскочили в коридор вслед за остальными. В Уайлдерспина полетела бутылочка с соляной кислотой, попала ему в шею, он взвыл от боли, а на его пиджаке расплылось красное пятно.

В безумных действиях анархиста своя логика. Едва лаборатория оказалась в его распоряжении, он прекратил швыряться, но стал шарить по полкам и складывать бутылки с кислотой, сулемой, ляписом и так далее на ближайший к окну стол. Он явно решил осложнить свой арест до крайности. Впрочем, и Смит был не робкого десятка. Он забежал в кладовку и вернулся оттуда с огромным кувшином самого омерзительного газа – сероводорода.

– Выдерните пробку, – распорядился он, – и швырните туда, живо!

А сам побежал назад в кладовку и вытащил оттуда емкость с аммиаком, который тоже славится своим резким запахом. В ход пошла оплетенная бутыль с соляной кислотой, потом сернистый аммоний – по вонючести этот газ успешно соперничал с сероводородом. Противник догадался о нашем маневре, только когда в нос ему ударили жуткие испарения, и просто залез под стол. Через полминуты смесь из этой пахучей химии заполнила всю лабораторию, и воздух в ней загустел от белых облачков хлористого аммония. Неприятель вскоре просек наш замысел и занял активную оборону. Когда в лабораторию влетел кувшин с хлористым аммонием и разбился об пол, я увидел сквозь едкий туман – в меня летит бутылочка! Однако в дверной проем она не попала и разбилась вдребезги о классную доску.

– С дороги! – завопил анархист, пытаясь пробиться через зловонную дымку, но мы захлопнули дверь и оставили его наедине с разгулявшейся химией.

Он яростно дергал дверную ручку, неистово колотил в дверь. Потом визгливо запросил пощады, закашлялся и вроде бы бухнулся оземь. Я уже решил, что противник повержен, и хотел открыть дверь, но Смит сказал, что выпускать маньяка на волю незачем, и остановил меня. Мы услышали, как анархист отошел в глубь лаборатории, потом все стихло. Наверное, он задумал штурмовать дверь с разбега. Об нее разбилась бутылка, через минуту – еще одна. Снова тишина. Прошло минуты три. Эскин помогал Уайлдерспину в кладовке, остальные столпились у лестничной площадки.

– Наверное, задохнулся и рухнул на пол, – предположил Порч.

– Окно! – вдруг воскликнул Смит. – Он вылез в окно! Про окно я не подумал! Не слышали, как он открыл окно? Вы трое, – он указал на меня, Порча и Мейсона, – оставайтесь у двери.

Остальные во главе со Смитом помчались вниз. Мы услышали, как распахнулась входная дверь, услышали гул голосов из садика перед нашим зданием. Набравшись смелости, мы открыли дверь в лабораторию – окно на другом ее конце было открыто, сквозь туман пробивался свежий воздух. Анархист сбежал. Смит, решая возникшую проблему, сделал упор на интеллект, а вот житейской смекалки ему не хватило.

– Когда я сказал об отпечатке большого пальца, – объяснял он курсу на следующее утро в разгромленной лаборатории, – я думал, он сразу сдастся. А что ему оставалось? Как ни крути, я загнал его в угол. Так он стал швыряться кислотой, джентльмены! Такого я предвидеть не мог. Это с его стороны большое свинство. Такие выходки лишают детективную работу всякого интеллектуального шарма!