Я излагаю здесь эту историю, отнюдь не надеясь, что ей поверит хоть один человек. Моя цель, если возможно, предупредить дальнейшие жертвы. Может быть, мое несчастье послужит на пользу другим. Что же касается меня, то я знаю: дело мое безнадежно, и я уже принял меры, чтобы с честью встретить свою судьбу.

Меня зовут Эдуард Джордж Иден. Я родился у Трентхема, в Стаффордшире, где мой отец служил в садовниках. Трех лет от роду я лишился матери, и мне было пять, когда умер мой отец. Тогда дядя Джордж Иден усыновил меня. Он быль холостяк, самоучка, и был хорошо известен в Бирмингеме как смелый и предприимчивый журналист. Ему я обязан своим воспитанием. Он сумел возбудить и укрепить во мне самолюбивые мечты о жизненных победах и, умирая – это случилось четыре года назад, – оставил мне все свое состояние, что, после всех расходов, составило около пятисот фунтов стерлингов. Тогда мне было восемнадцать лет.

В своем завещании он советовал мне употребить эти деньги на дальнейшее образование. Я уже избрал себе профессию – медицину, и, благодаря его посмертной щедрости и моей удаче на приемных экзаменах, сделался студентом медицины в Университетском колледже Лондона. В ту пору, когда начинается мой рассказ, я квартировал в № 11«а» по Университетской улице, в маленькой комнатке, на самом верху, очень бедно обставленной и выходящей во двор. В комнате этой я занимался, там же и спал, так как приходилось урезывать расходы до последнего шиллинга.

Я нес в починку сапоги, к сапожнику на Тоттенхем-Корт-роуд, когда произошла моя первая встреча с тем маленьким желтолицым старичком, с которым так неразрывно связалась теперь моя жизнь. Он стоял у края панели, подле самых дверей, с неуверенностью глядя на номер нашего дома. И когда я показался в дверях, его глаза – мутные, бесцветные, с красноватыми веками – встретились с моей физиономией, и тотчас же всеми морщинами своего лица он выразил привет и удовольствие.

– Вы как раз вовремя! – воскликнул он. – Я совсем позабыл номер вашего дома. Как ваше здоровье, милый мистер Иден?

Меня удивила немного такая фамильярность, потому что до той поры я ни разу с ним не встречался. Также и раздражен я был отчасти, что меня застали с сапогами под мышкой. Он, видимо, заметил это и сказал:

– Вы, наверно, думаете: что за черт? – не правда ли? Доброжелатель, позвольте вас уверить. Друг! Видал вас и раньше, хоть вы меня и не примечали. Могу ли я с вами где-нибудь побеседовать?

Я встал в тупике. В убогую мою комнату наверху незачем совать нос каждому встречному.

– Не лучше ли будет, – сказал я, – если мы пройдемся по улице? К сожалению, я очень занят.

Мой жест выразил эту мысль раньше всяких слов.

– Превосходно! – сказал он и оглянулся. – В какую же сторону нам идти? Послушайте, – прибавил он внезапно, – ведь мне нужно с вами кой о чем потолковать. Пойдем и позавтракаем вместе, мистер Иден. Я уже старик, очень старый, изъясняться мне затруднительно, голос у меня хилый, а на улице шумно…

Он положил мне на плечо костлявую, слегка дрожащую руку.

Я был очень молод, и старик имел право угостить меня завтраком. Но все же мне не совсем польстило это внезапное приглашение.

– Не лучше ли, я… – начал я.

– Нет, не лучше ли, я? – сказал он, хватая меня за руку. – И моим седым волосам, не правда ли, подобает хоть немного уважения?

Итак, я согласился и отправился вместе с ним.

Он повел меня в ресторан Блавицкого; я должен был замедлить шаги, чтобы приспособиться к его старческой походке, и за завтраком, какого я, конечно, никогда до тех пор не ел, он умело увильнул от всех моих расспросов. И мне осталось получше рассмотреть его физиономию.

Она была чисто выбрита, вся иссохшая, в морщинах. Сморщенные губы, отвисая, обнаруживали вставную челюсть. Белые волосы были жидки и длинны. Он казался мне невысоким, хотя в ту пору большинство людей казались мне невысокими. Его плечи были согнуты и покаты. И рассматривая его, я не мог не заметить, что и он исподтишка наблюдает меня, и его глаза, даже с какою-то жадностью, бегают по мне, от широких плеч к загорелым рукам и снова к моему веснушчатому лицу.

– А теперь, – сказал он, когда мы закурили, – позвольте приступить к делу. – Я должен повторить вам, что я очень и очень стар. – С минуту он помолчал. – И у меня есть деньги, и эти деньги я должен оставить, а оставить их некому.

Мне вспомнилось множество воровских проделок на этой почве, и я решил ни за что не проговариваться о своих фунтах стерлингов. Он же продолжал распространяться о своем одиночестве, упомянул о тех тревогах, которые он испытал, не зная будто бы, куда поместить свои деньги.

– Я пробовал одно, я пробовал другое: школьные стипендии, библиотеки, благотворительные общества, богадельни, и пришел к тому заключению, – он впился глазами в мое лицо, – что лучше всего разыскать какого-нибудь юношу, с благородными порывами, честолюбивого и бедного, здорового телом и душою, и сделать его своим наследником, отдать ему все, что у меня имеется. – Он повторил: – Отдать ему все, что у меня имеется. И, таким образом, раз навсегда избавить его от всех волнений и тревог и дать ему возможность сразу применить свои силы к тому, что ему более всего по душе, и доставить ему и свободу и власть.

Я старался казаться безучастным. С явным лицемерием я сказал:

– И вам нужна моя помощь, моя медицинская помощь, чтобы найти подходящее лицо?

Он улыбнулся и так поглядел на меня из-за своей папиросы, что мне стало смешно; с таким спокойствием он принял мою притворную скромность.

– Какая карьера у этого человека! – воскликнул он. – Мне даже завидно подумать, что я скопил и устроил все, чтобы этим воспользовался другой… Но, конечно, не все же права, – у него будут и обязанности. Он, например, обязуется носить мое имя. Ведь нельзя же не взять вознаграждения за свою щедрость. И, кроме того, я должен быть досконально осведомлен во всех обстоятельствах его жизни, и только потом я усыновлю его. Необходимо, чтобы он был крепкого здоровья. Я должен быть посвящен в его наследственность, в то, как скончались его деды и отцы, и строжайшим образом исследовать его личное поведение…

Это несколько умерило мое тайное ликование.

– И если я правильно вас понимаю, – сказал я, – я…

– Да, – подхватил он, почти исступленно. – Вы, вы, именно вы!

Я не ответил ни слова. Мое воображение закружилось в каком-то диком вихре, и даже мой внутренний скептицизм не мог его умерить. Ни капли благодарности не чувствовал я и никак не мог придумать, что мне высказать в этом смысле.

– Но почему же именно я? – промолвил я наконец.

Он, оказывается, уже слыхал обо мне от профессора Газлара, как о здоровом и нормальном молодом человеке, а он желал оставить свое состояние именно такому лицу.

Такова была моя первая встреча с этим низеньким старичком. Он держал себя очень скрытно: не сообщал своего имени, и когда я хотел задать ему несколько вопросов, поспешил расстаться со мной у дверей ресторана. Я заметил, что, расплачиваясь с лакеем за наш завтрак, он вытащил из кармана пригоршню золотых монет.

Любопытна была его забота о телесном здоровье наследника. Согласно состоявшемуся между нами условию, я в тот же день обратился в Общество страхования жизни, и там мне выдали страховой полис на большую сумму, и всю последующую неделю меня до истощения тормошили исследованиями тамошних медиков. Но и это не удовлетворило его, и он настоял на том, чтобы меня переосвидетельствовал сам доктор Гендерсон.

Только в пятницу на Фоминой неделе пришел он к окончательному решению. Он вызвал меня поздно вечером – около девяти часов, – оторвав от химических формул, над которыми я корпел, подготовляясь к предварительным экзаменам. Он стоял в коридоре под еле мерцавшим газовым рожком, и его лицо было освещено причудливым светом. Он, казалось, согнулся еще больше прежнего, и щеки его как будто еще более впали.

От волнения голос его дрожал.

– Все как следует, мистер Иден, – сказал он. – Все как следует, решительно все. И в этот знаменательный вечер, не правда ли, нужно вспрыснуть ваше… повышение… – Здесь его прервал кашель. – Вам недолго осталось ждать, – сказал он, утирая губы платком и впиваясь в мою руку своими длинными и костлявыми пальцами. – Нет, вам очень недолго ждать.

Мы вышли на улицу и кликнули кеб. Я живо помню каждую мелочь этой поездки, быстрое легкое движение, живую смену газовых, керосиновых и электрических огней, уличные толпы, то место на Риджент-стрит, к которому мы подъехали, и тот великолепный обед, который мы заказали там. Сперва меня смущало поглядыванье хорошо одетого лакея на мой убогий костюм, но скоро шампанское разгорячило мою кровь, и моя доверчивость вернулась ко мне.

Сначала старик говорил о себе. В кебе он наконец открыл свое имя; он оказался Эгбертом Элвешемом, великим философом, которого имя мне было известно, когда я был еще школьником. Мне казалось невероятным, чтобы такой человек, такой высокий ум, уже с детства властвовавший над моим умом, чтобы это великое абстрактное представление реализовалось в виде такой дряхлой, совсем обыкновенной фигурки. Я уверен, что всякий юноша, неожиданно очутившийся в кругу знаменитостей, непременно почувствует нечто вроде моего разочарования.

Потом он заговорил о будущем, которое иссякающий поток его жизни оставит для меня в полной неприкосновенности: дома, издательские права, денежные вклады; я никогда не предполагал, чтобы философы были так богаты. С завистью следил он, как я уничтожал яства и напитки.

– Как много в вас жизненных сил, – сказал он; а потом со вздохом – вздохом облегчения, как мне показалось, прибавил: – Но теперь это уже не надолго.

– Да, – молвил я, а голова у меня так и плыла куда-то от шампанского, – может быть, у меня и есть будущее – даже, благодаря вам, очень приятное будущее. И теперь у меня будет высокая честь носить ваше имя. Но у вас есть прошлое. Такое прошлое – оно стоит всего моего будущего.

Он покачал головой и ухмыльнулся, как мне показалось, с полупечальным признанием моей восторженной лести.

– Это будущее, неужели вы и вправду захотели бы обменяться со мной? – Тут вошел лакей с бутылками.

– Конечно, вы бы не отказались от моего имени, от моего положения, но неужели вы – по доброй воле – взяли бы себе и мои лета?

– Вместе с вашими делами, – ответил я любезно.

Он ухмыльнулся опять.

– Два кюммеля!.. – сказал он лакею и обратил свое внимание на маленький сверток, который извлек из кармана. – Этот час, – сказал он, – этот послеобеденный час есть час разных маленьких удовольствий. Вот мое еще неопубликованное открытие. – Он развернул сверток дрожащими желтыми пальцами и там оказалась щепотка розоватого порошка. – Это… но нет, вы сами сейчас увидите, что это такое. Но Кюммель – если всыпать туда вот этого, – становится Himmel, а не Кюммель.

Его большие серые глаза впились в мои с непередаваемым выражением.

Меня немного шокировало, что великий учитель уделяет столько внимания напиткам. Но я сделал вид, будто меня очень интересует эта его слабая струнка, и я был в меру пьян для такого лицемерия.

Он разделил порошки поровну между двумя стаканчиками и, вдруг приподнявшись, с неожиданной величавостью протянул ко мне руку. Я сделал то же самое и стаканы звякнули.

– За быстрое превращение! – сказал он, поднося к губам стакан.

– Не так! – перебил я. – Совсем не так! За долгую жизнь! Пью за долгую жизнь.

Он помолчал немного.

– За долгую жизнь! – подхватил он и внезапно засмеялся.

Пристально глядя друг другу в глаза, мы потягивали из стаканов. Его глаза впивались в мои, и по мере того, как я пил, я чувствовал что-то в высшей степени странное. Мой мозг завертелся в яростном вихре; казалось, я физически чувствую его вращение в моем черепе: кипящие и шипящие звуки переполнили мне слух. Я не замечал вкуса; я не ощущал аромата – я только чувствовал напряженность его глаз, которые вжигались в мои. Это питье, эта душевная смута, шум и кипение у меня в голове, все это, казалось, длится без конца. Странные смутные тени полузабытых вещей мелькали и исчезали за гранью сознания.

Но вот он прервал эти чары и со вздохом отставил стакан.

– Ну? – спросил он.

– Великолепно, – ответил я, хоть и не ощущал никакого вкуса.

Голова у меня шумела. Я не мог держаться на ногах. Мой мозг был хаосом. Но постепенно все прояснялось и становилось отчетливее, как будто я глядел на предметы в вогнутое зеркало. Он же внезапно стал страшно торопиться и занервничал чрезвычайно. Вынул часы и с гримасой взглянул на них.

– Без одиннадцати семь. А я должен… в семь двадцать пять… поспеть на станцию Ватерлоо. Мне надо бежать.

Он потребовал счет и засуетился с пальто. Еще минута, и я желал ему доброй ночи через фартук кеба, и меня все еще не покидало это странное чувство чрезвычайной отчетливости, как будто я не только глядел, но – как бы это сказать? – даже ощущал все окружающее в перевернутый бинокль.

– Это питье! – сказал он, приложив палец ко лбу. – Мне не следовало давать его вам. Завтра у вас порядком будет ныть голова. Но погодите. Вот! – Он дал мне маленькую плоскую коробочку, вроде содовых порошков. – Как идти ко сну, примите это в воде. Но заметьте: перед самым сном, не раньше. Это облегчит головную боль. А теперь еще раз: прощайте, наследник.

В голове у меня шумело, когда я пошел к дому по Риджент-стрит, мимо ночных гуляк и по темным закоулкам, что за Портленд-роуд. Я очень живо помню впечатления этого странного пути. Теперь трудно описать особенность моего тогдашнего умственного состояния; и слова «умственная раздвоенность» – только слабо намечают его. Вот я иду по Риджент-стрит, и в то же время меня не покидает причудливое чувство, будто я подъезжаю к вокзалу Ватерлоо; я прохожу мимо Политехникума с таким ощущением, будто сажусь в вагон. Подношу к глазам пальцы, смотрю сквозь них – снова Риджент-стрит. Как бы выразить это? Бывают хорошие актеры: он спокойно глядит на вас, а потом сделает гримасу – и вот! – другой, совсем иной человек. Такую же гримасу сделала мне улица Риджент-стрит, – не правда ли дико то, что я говорю сейчас. Потом она снова стала той же улицей – и тогда меня охватили какие-то фантастические, невозможные воспоминания.

«Тридцать лет тому назад, – подумалось мне, – здесь я повздорил с покойным братом».

Потом я громко расхохотался, к удивлению и удовольствию кучки ночных бродяг. Тридцать лет тому назад меня не было на свете, и никогда в жизни не было у меня братьев. Каким-то расплавленным безумием был тот напиток, ибо вот опять меня ущемила жалость о моем утраченном брате. На Портленде-роуд мои фантазии приняли другое направление. Я стал вспоминать исчезнувшие лавки и сравнивать нынешний вид улицы с прошедшим. После выпивки тревожные, дикие мысли вполне понятны, но что смущало меня – это ясные и отчетливые воспоминания, которые совершенно фантастическим образом вдруг охватывали меня, и другие воспоминания, явственно уплывавшие у меня из головы. Я остановился, например, перед Стивенсом, продавцом препаратов по естествознанию, и мучительно раздумывал, какое он имеет ко мне отношение? Запоздалый омнибус протащился мимо и прошумел совершенно как поезд. Чтобы припомнить, я как будто погрузился в какой-то далекий темный колодец и наконец воскликнул:

– О, конечно! Стивенс обещал мне к завтраму трех хороших лягушек. Странно, что я забыл!

Я миновал Юстон-роуд и вышел на Тоттенхем-Корт-роуд, в совершенном замешательстве и даже немного испуганный, и едва ли даже замечал, что иду необычной дорогой, ибо обыкновенно я пересекал наискось всю эту сеть переплетающихся улиц. Я повернул на Университетскую улицу и тут обнаружил, что позабыл номер своего дома. Только сильным напряжением памяти вызвал я в уме № 11«а», и даже тогда мне почудилось, что кто-то давно позабытый сообщил мне его.

– Нет, – молвил я, – это никуда не годится. Надо сейчас же принять другие порошки.

В прихожей я долго отыскивал спички и свечку совсем не там, где всегда, и долго соображал, как мне пройти в мою комнату.

«Пьян, – подумал я, – несомненно, пьян», – и безо всякой надобности стал спотыкаться на лестнице, чтобы успокоить себя на этот счет.

С первого взгляда моя комната показалась мне не моей, но усилием воли я преодолел самого себя, и чувство фантастической новизны сменилось привычным и знакомым. Вот мое старое зеркало, с моими заметками о белковине, заложенными за раму; вот мое старое платье, которое я ношу по будням, второпях брошенное на полу. Но все же это не совсем реально. Я чувствовал, как какое-то дурацкое убеждение пытается вселиться в меня, будто я сейчас в поезде, и вот поезд остановился, и я гляжу из окна на какую-то неизвестную станцию. Я крепко ухватился за спинку кровати, чтобы прогнать эти чары. Я сказал: «Это ясновидение; надо будет написать в Общество Психических Изысканий».

Я сел на кровать, чтобы снять ботинки. И было похоже на то, будто картина всех нынешних моих переживаний была нарисована поверх другой картины, и та, другая картина, пытается проглянуть из-под спуда. «Черт возьми, – сказал я, – это я схожу с ума или я и в самом деле сразу в двух местах?» Полураздевшись, я развел порошки в стакане. Они зашипели, заискрились и стали янтарного цвета. Я принял их, и тотчас же мне стало лучше. Я ощутил у щеки подушку и мгновенно заснул.

Проснулся я сразу; мне приснились какие-то чудовищные звери. Оказалось, я спал на спине. Всякий, должно быть, знает этот страшный тревожащий сон, от которого устаешь и в конце концов просыпаешься, но с непонятной истомой. У меня во рту был странный вкус, во всем теле я ощущал неловкость и усталость, особенно на поверхности кожи. Голова моя лежала на подушке не шевелясь, и я ждал, что это ощущение какой-то необычности и ужаса пройдет само собою и что я снова засну. Но вместо этого мои ощущения обострились. Сперва я не замечал ничего особенного. В комнате был слабый свет, настолько слабый, что его можно бы назвать тьмою, и мебель выступала мутными пятнами из совершенной темноты. Глаза мои, уставившись в одну точку, смотрели поверх одеяла.

Какая-то уверенность, что что-то не так, овладела мною. Я сделал усилие, приподнял голову и стал вглядываться в потемки. Что произошло, я не мог понять. Я смотрел на туманные очертания окружающего, на большее или меньшее сгущение темноты, указывающее занавесы, стол, камин, полки с книгами и т. д. И вдруг я стал замечать что-то непривычное в этих светлых и темных пятнах. Уж не переставлена ли моя кровать. Вон там должны быть полки, но что-то завернутое, словно в саван, и белеющее встало там, что-то такое, что, как ни гляди, совсем не соответствует книжным полкам. И оно слишком велико и не может оказаться сорочкой, наброшенной на стуле.

Побеждая ребяческий страх, я отбросил одеяло и спустил с постели ногу. Но я не достал ногою до пола, как это всегда бывало, а едва только дотянулся до конца матраца. Я подвинулся еще и сел на краю. Тут недалеко должны быть спички и свечка на сломанном стуле. Я протянул руку и стал шарить – ничего! Я провел рукою в воздухе, и она наткнулась на что-то тяжелое, на какую-то мягкую и плотную ткань, которая при моем прикосновении зашуршала. Я ухватил ее и потянул к себе; это оказалась занавесь балдахина над моей кроватью.

Теперь я окончательно проснулся и стал понимать, что я в чужой квартире. Это смутило меня совсем. Мутное, бледное видение становилось все бледнее и оказалось окошком, на фоне которого выделился темный овал зеркала при слабом мерцании рассвета, просочившегося через штору. Я встал на ноги и был поражен странной слабостью и неустойчивостью своего тела. Протянув вперед дрожащие руки, я медленно направился к окну и все же ушиб себе коленку о какой-то непредвиденный стул.

Чтобы достать шнурок от шторы, я провел рукою за зеркалом, которое было значительных размеров, с бронзовыми изящными канделябрами; я не нашел шнурка, но случайно ухватился за шелковую кисточку, и с треском пружины штора взлетела вверх.

Вид из окна показался мне совершенно незнакомым. Ночь окончилась, и сквозь клочковатый туман столпившихся туч процеживался слабый полусвет зари. У самого края небес эта облачная завеса была украшена багряной каймою. Внизу все было смутно и неразличимо: какие-то темные холмы в отдалении; груда строений, устремленных вверх к каким-то башням; деревья, как пятна пролитых чернил, а под самым окном вязь чернеющих кустов и сереющих бледных тропинок. Все это было так незнакомо, что на минуту я подумал, будто все это еще во сне. Я нащупал туалетный столик; он, казалось, был сделан из какого-то полированного дерева и был превосходно убран – были маленькие граненые склянки и какая-то щетка, и еще там был странный маленький предмет вроде лошадиной подковы, с упругими гладкими разветвлениями, лежавший на блюдце.

Ни спичек, ни свечки я так и не сыскал.

И снова я оглядел эту комнату, теперь, при поднятой шторе, бледные тени ее мебели выступили из темноты. Обнаружилась большая занавешенная кровать, и у подножия камина белая доска, на которой мерцало что-то мраморное.

Я облокотился о туалетный столик, закрыл глаза и снова открыл их, и попробовал сосредоточиться. Все было слишком осязательно и не могло оказаться сном. Я склонен был думать, что у меня в памяти просто оказался пробел, после того странного напитка; что я, может быть, уже получил наследство и что у меня все вышло из ума, чуть только я разбогател. И что стоит мне еще немного сосредоточиться, и все для меня уяснится. Но ужин со стариком Элвешемом особенно свежо сохранился в моей памяти. Шампанское, внимательные лакеи, порошки и вина, – я мог бы поклясться чем угодно, что все это было лишь немного часов назад.

И тут случилось нечто до того обыкновенное и все же до того страшное, что я и сейчас дрожу, вспоминая об этой минуте. Я заговорил вслух. Я сказал:

– Как же, черт возьми, я попал сюда?

…И это был не мой голос.

Это был не мой голос, это был тонкий голос с нечистыми звуками и не такой был резонанс у моих лицевых костей. Тогда, чтобы разуверить себя, я провел одной рукою по другой и ощутил отвисшие складки кожи, развинченность старческих костей.

– Конечно, – промолвил я этим страшным голосом, который почему-то забрался в мою глотку, – конечно, все это только сон.

В то же самое мгновение, будто против воли, я вложил свои пальцы в рот. Мои зубы исчезли! Пальцы бегали по дряблой поверхности съежившихся десен. Все у меня помутилось от ярости и омерзения.

И тут я ощутил безумное желание увидеть себя и сразу постигнуть во всем ужасе дьявольское превращение, которое случилось со мной. Я заковылял к камину и стал нащупывать спички. И вдруг какой-то лающий кашель возник в моем горле, и я запахнулся во фланелевый халат, который почему-то оказался на мне. Никаких спичек я не нашел и скоро почувствовал, что руки и ноги у меня леденеют.

Сопя и покашливая, и даже немного охая, я поплелся обратно в постель.

– Конечно, все это – сон, – бормотал я, карабкаясь вверх, – не иначе как сон.

Это было старческое повторение одного и того же слова. Я натянул одеяло на плечи, на уши, я засунул иссохшие руки под подушку и решил хорошенько улечься, чтоб скорее уснуть. Конечно, это был сон, и поутру этот сон рассеется, и я снова проснусь крепким и сильным и снова вернусь к моей юности и к моей работе. Я сомкнул глаза и установил мерное дыхание, но заснуть не мог и принялся медленно считать, возводя последовательно цифры в третью степень.

Но то, чего я добивался, не приходило. Я никак не мог заснуть. И убеждение в неумолимой реальности происшедшей со мной перемены постепенно росло во мне. Скоро я обнаружил, что лежу с открытыми глазами, что все цифры третьей степени забыты и мои костлявые пальцы покоятся на сморщенных деснах.

Наконец, отчаявшись в дальнейшем сне, я уселся на кровати и внимательно огляделся вокруг. Холодный полусвет позволил мне видеть всю комнату. Она была обширна и хорошо убрана, лучше убрана, чем любая из тех, где мне доводилось до той поры ночевать. Свеча и спички неясно вырисовывались вдали на маленькой скамеечке. Я сбросил одеяло и, вздрагивая от утренней сырости – хотя время было летнее, – привстал и зажег свечу. Потом весь дрожа, так что колпачок над свечей дребезжал на своем стебельке, я проковылял к зеркалу и увидел… лицо Элвешема. Я смутно ожидал, что увижу его, но от этого оно не стало привлекательнее. Он всегда казался мне физически разбитым и жалким, но теперь, в фланелевом халате, который распахнулся и открывал изборожденную жилами шею, теперь, когда его тело – мое, я не могу описать, до чего оно было ужасно, покинутое, одинокое, дряхлое. Ввалившиеся щеки, рассыпавшаяся косичка грязновато-серых волос, гнойные глаза, дрожащие, сморщенные губы, и эта нижняя губа, отвислая и открывающая розоватую внутренность рта, и эти отвратительно темнеющие десны. Вы, у кого гармоничны и тело и дух; вы, люди своих собственных лет, как вам понять, в каком дьявольском плену оказался я?

Некоторое время я был положительно оглушен случившимся. Уже был день, когда я настолько пришел в себя, что мог приняться за размышления. Каким-то необъяснимым путем я преобразился, хотя чем, как не колдовством, это могло быть совершено, я никак не умел объяснить себе. И покуда я соображал, мне припомнилась сатанинская изобретательность Элвешема. Мне вдруг показалось очевидным, что, если я нашел себя в его теле, он должен быть теперь в моем, обладая моей силой и всем моим будущим. Но как установить это?

Все это было так невероятно, даже для меня, что мой ум очень скоро затуманился, и я должен был ущипнуть себя и снова нащупать свои десны, и поглядеть на себя в зеркало, и коснуться рукой окружающих вещей, чтобы встать лицом к лицу с истиной. Уже не была ли галлюцинацией вся жизнь? Не был ли я и вправду Элвешемом? А Иден мне просто снился прошедшей ночью? Да и был ли на свете какой-нибудь Иден? Но будь я на самом деле Элвешемом, я бы помнил, где я был накануне утром, и название того города, где я жил, и что случилось перед тем, как мне приснился сон. Я боролся с моими мыслями. Я припоминал ту проклятую двойственность, которая давеча овладела моей памятью. Но теперь мои мысли были ясны.

– Этак и с ума нетрудно сойти! – воскликнул я своим пискливым голосом. Я приподнялся на ноги, поволок свое дряблое, отяжелевшее тело к умывальнику и окунул мою седую голову в чашку холодной воды; потом вытерся полотенцем и снова принялся за прежние мысли. Никаких результатов! Сомнений быть не могло: я был Иден, а не Элвешем. Но Иден в Элвешемовом теле!

Если бы я был человеком другого века, я бы покорился своей судьбе, как неизбежному колдовству. Но в наши скептические дни чудеса уже вышли из обращения. Это не что иное, как какая-нибудь психологическая игра. Что способно создать одно снадобье и один упорный взгляд, то другое снадобье и другой упорный взгляд, несомненно, способны разрушить. Ведь есть же какое-нибудь лекарство! Люди и раньше утрачивали память. Но обменяться душами, как зонтиками! Я расхохотался. Увы! Не здоровым молодым хохотом, но подлым свистящим, старческим хихиканьем. Я мог себе представить, как смеется над моим положением старый Элвешем, и припадок буйной ярости, не свойственной мне, вихрем пронесся надо мной. Я принялся торопливо облекаться в одежду, которую нашел на полу, и, только одевшись, увидел, что это была фрачная пара. Я открыл платяной шкаф и нашел несколько не столь праздничных нарядов, пару клетчатых брюк, старомодный халат. Я надел солидную шляпу на свою солидную голову и, немного покашливая от этих усилий, побрел на площадку лестницы.

Было около четверти шестого; жалюзи были еще опущены, а дом погружен в молчание. Площадка была большая; широкая, устланная коврами лестница спускалась в темноту прихожей, и через раскрытую прямо против меня дверь я увидел конторку, вращающуюся этажерку, спинку рабочего кресла и бесконечные ряды книг.

– Мой кабинет, – пробормотал я и шагнул вперед. Но тут я кой о чем вспомнил; я вернулся обратно в спальню и вставил себе фальшивые зубы. Они легко скользнули по деснам, видимо давно приспособившись к ним. – Этак-то лучше, – сказал я себе, звякнул ими, и пошел в кабинет.

Ящики письменного стола были заперты. Его подвижная крышка тоже была заперта. Нигде я не видел ключей; карманы моих брюк были пусты. Я направился в спальню и шарил по всем костюмам и перерыл все карманы, какие только мог отыскать. Я очень торопился, и, когда кончил, можно было подумать, что в комнате хозяйничали воры. Но не только не находил я ключа, даже монеты никакой не мог найти, не нашел ни клочка бумажки, – только уплаченный счет от вчерашнего обеда.

Странная усталость овладела мною. Я сел и уставился на платье, разбросанное по всей комнате с вывороченными карманами. Мой первоначальный пыл угас. Каждую минуту я все больше постигал безграничную умственную силу в замыслах моего врага и все яснее убеждался в безнадежности своего положения. С тяжелым усилием я приподнялся и бросился, ковыляя, в кабинет. На лестнице увидел служанку: она поднимала жалюзи. Ее поразило, я думаю, выражение моего лица. Я заперся в кабинет и, взяв кочергу, набросился на конторку. За этим делом и застали меня.

Крышка конторки была разбита, замок сломан, письма выхвачены из ящиков и разбросаны по полу. В старческой ярости я рассыпал перья и всякую другую мелочь и опрокинул чернила. Кроме того, большая ваза на камине оказалась разбитой, не знаю как. Я не мог отыскать ни чековой книжки, ни денег, ни каких-нибудь указаний на то, как мне воротить мое тело. В бешенстве бился я об ящики, когда лакей и две горничные набросились на меня.

Таков чистосердечный рассказ о моем перевоплощении. Никто не поверит самым пламенным моим уверениям. Со мной обращаются, как с помешанным, и даже в настоящую минуту я нахожусь под надзором. Но я здоров, совершенно здоров, и, чтобы доказать это, я записал с величайшей точностью все, что произошло. Я обращаюсь к читателю: есть ли хоть какой-нибудь след безумия в моем стиле или в моей манере выражаться. Я молодой человек, запертый в тело старика. Но это простое и очевидное явление всякому кажется невозможным.

Естественно, меня считают помешанным те, кто не верит моему рассказу, естественно, я не знаю, как зовут моих секретарей, не знаю докторов, приезжающих с визитами; не знаю моих слуг и соседей, – не знаю никого в этом городе (каков бы он ни был), где я очутился. Естественно, я теряюсь в своем собственном доме и терплю всякого рода неудобства. Естественно, я задаю самые странные вопросы. Естественно, я кричу, и плачу, и проявляю пароксизмы отчаяния.

У меня нет ни денег, ни чековой книжки. Банк не признает моей подписи, ибо я полагаю, что, как ни слабы мускулы моих рук, почерк у меня остался от Идена. Те же, что окружают меня, не пустят меня лично отправиться в банк. Кажется, в этом городе даже и нет никакого банка, а счет у меня открыт где-то в Лондоне. Мне сдается, что Элвешем держал в секрете от всех домашних имя своего банкира, – и я не нахожу никаких справок.

Для меня очевидно, что Элвешем имел глубокие познания в психологии, и все изложенные мною факты только подкрепляют уверенность моих стражей, что мое помешательство есть следствие слишком усердных занятий психологией. Ах, эти бредни о тождестве личности! Два дня назад я был здоров и молод и вся моя жизнь была впереди; а теперь я буйный старик, растерзанный и жалкий, в отчаянии блуждающий по чужому роскошному дому, и меня стерегут, и меня боятся, и меня избегают, как безумца, все окружающее. А там, в Лондон, живет Элвешем, снова начинающий жизнь – в здоровом теле, со всеми накопленными знаниями и мудростью семи десятков лет.

Что произошло, я постигаю не совсем ясно. В кабинете есть какие-то рукописи – целые тома! – какие-то заметки, относящиеся, главным образом, к психологии памяти, а частью состоящие из вычислений или из каких-то шифрованных записей, совершенно мне недоступных. В некоторых местах есть указания на то, что он также занимался философией математики. Я полагаю, что он переселил все свои познания, скопление которых и составляло его личность, из этих иссохших мозгов в мои, а мой душевный опыт переселил в это покинутое помещение. Говоря проще, он подменил свое тело. Но как возможен такой подмен, – это лежит за пределами моего мировоззрения. Я был материалистом всю свою сознательную жизнь, и вот, неожиданно, такой очевидный пример отделимости человека от материи.

Один отчаянный опыт я все же попытаюсь проделать. Я сижу здесь и пишу, а потом доведу это дело до конца. Нынче утром с помощью столового ножа, который я припрятал после завтрака, мне удалось открыть секретный ящик в этой разбитой конторке. Там ничего не оказалось, кроме маленького зеленого пузырька с белым порошком. Вокруг шейки был приклеен ярлычок и на нем надпись: «Избавление». Может быть, или даже наверняка, это яд. Я бы понял Элвешема, если бы он подсунул этот яд мне под руку: тогда было бы ясно, что он хочет избавиться от единственного живого свидетеля против себя; но тогда зачем этот пузырек так старательно припрятан? Этот человек практически разрешил проблему бессмертия. Если с ним ничего не случится, он проживет в моем теле, пока не состарится, и тогда опять, отбросив его в сторону, он захватит молодость и силу какой-нибудь другой жертвы. Стоит только вспомнить его бессердечие – и цепенеешь от ужаса при одной мысли о его вечно растущем опыте, о… А сколько времени он уже прыгает из тела в тело?.. Но я устал писать. Кажется, порошок растворился в воде. Он не противен на вкус…

Этими словами кончается рукопись, найденная на конторке мистера Элвешема. Мертвое тело лежало на полу между конторкой и креслом. Последнее было отодвинуто, по всей вероятности, его предсмертными судорогами. Весь этот документ написан карандашом, нетвердой рукою, совершенно непохожею на его обычно твердый почерк. Нам остается констатировать только два любопытных факта. Связь между Иденом и Элвешемом несомненна, так как все имущество Элвешема завещано им этому молодому человеку. Но тот не успел получить наследства. Ибо когда Элвешем лишил себя жизни, Иден, как это ни странно, был уже мертв. За двадцать четыре часа до этого он был сшиблен с ног каким-то кебом и мгновенно скончался на многолюдном перекрестке там, где пересекается Гауэр-стрит с Юстон-роуд. Так что единственное живое существо, которое могло бы бросить свет на это фантастическое повествование, теперь находится за пределами всяких допросов. Без дальнейших комментариев мы оставляем это необыкновенное событие на личное рассмотрение читателя.