Доверять истории Готфрида Платтнера или нет – это вопрос надежности свидетельств. С одной стороны, есть семеро очевидцев, или, если быть совершенно точным, шесть с половиной пар глаз, и один неопровержимый факт. С другой стороны, есть – как бы лучше выразиться? – предубеждение, здравый смысл, инерция мышления. Все семеро свидетелей – честнее не бывает, хотя и с тем, что анатомическое строение Готфрида Платтнера отклонилось от нормы, тоже не поспоришь. При этом трудно придумать более невероятную историю, чем та, которую они рассказывают. И самая невероятная ее часть – это вклад самого достопочтенного Готфрида (ибо я считаю его одним из семерых упомянутых свидетелей). Упаси боже, стремясь к беспристрастности, впасть в суеверие – так недолго и разделить судьбу приверженцев Эусапии. Сказать по правде, случай Готфрида Платтнера попахивает дурно, но откуда именно идет запах, утверждать не берусь. Меня до сих пор удивляет, что эту историю принимают всерьез в самых неожиданных и авторитетных кругах. Пожалуй, будет лучше всего, если я в интересах читателя без дальнейших комментариев перейду к самому рассказу.

Готфрид Платтнер, несмотря на имя, – свободнорожденный англичанин. Отец его, родом из Эльзаса, перебрался в Англию в шестидесятые годы, женился на респектабельной англичанке с блестящей родословной и в 1887 году умер, прожив благополучную и вполне бесцветную жизнь (посвященную главным образом, насколько я знаю, укладке паркетных полов). Готфриду сейчас двадцать семь. С детства зная – в силу семейных обстоятельств – три языка, он преподает современные языки в небольшой частной школе на юге Англии. Случайный наблюдатель нашел бы, что Платтнер ничуть не отличается от любого другого преподавателя современных языков в любой другой частной школе. Про его костюм не скажешь, что он очень дорогой или сверхмодный, но чересчур дешевым или поношенным его тоже не назовешь. Цвет лица, равно как рост и осанка, также ничем не привлекают внимания. Можно отметить, что его лицо, как у большинства людей, не вполне симметрично: правый глаз чуть больше левого, а челюсть с правой стороны выглядит чуть тяжелее. Случись какому-нибудь обывателю, не сведущему в медицине, услышать биение его сердца, он, скорее всего, не обнаружил бы никакой разницы с тем, как бьется сердце любого другого человека. Однако специалист бы с этим не согласился. Вам его сердце показалось бы самым обыкновенным, специалист же сделает совершенно иной вывод. Но если вам немного подскажут, то и вы тут же воскликнете: а ведь правда! Дело в том, что сердце Готфрида бьется с правой стороны.

К слову, это не единственная уникальная особенность анатомии Готфрида, хотя дилетант обнаружит только ее. Один известный хирург внимательно изучил его внутренние органы и пришел к выводу, что и все прочие несимметричные части его тела смещены с обычных мест. Правая доля его печени находится слева, а левая – справа. Так же обстоит дело и с легкими. Еще больше (если, конечно, Готфрид не выдающийся актер) удивляет тот факт, что его правая рука недавно стала левой. Вследствие событий, которые мы рассмотрим (как можно беспристрастнее), ему стало намного труднее писать, зато теперь он с легкостью пишет левой рукой справа налево. Он утратил навык бросать предметы правой, во время еды он затрудняется с выбором между ножом и вилкой, а в его представлениях о правилах дорожного движения (он велосипедист) все еще царит опасный беспорядок. Никаких свидетельств того, что до случившегося Готфрид был левшой, нет.

В этой невероятной истории есть и еще один чудесный факт. Готфрид показывает три свои фотографии. На одной ему пять или шесть лет, из-под клетчатой юбки торчат толстые ножки, он сердито наступает на вас. Левый глаз на этом снимке чуть больше правого, а челюсть с левой стороны чуть тяжелее. Это зеркальное отражение его нынешнего состояния. Фотография Готфрида в четырнадцать лет противоречит этим фактам, но тому есть объяснение: это дешевый снимок популярного тогда формата «Жемчужина», сделанный прямо на металлической пластинке и потому вышедший зеркальным. Третий снимок, запечатлевший Готфрида в возрасте двадцати одного года, подтверждает два предыдущих. Это явно подтверждает тот факт, что с тех пор у Готфрида левая и правая стороны поменялись местами. Но как такое может случиться с человеком? Если отказаться от версии какого-то необычайного и бессмысленного чуда, постичь эту перемену крайне сложно.

В принципе, эти факты можно объяснить, предположив, что Платтнер пошел на искусную мистификацию, воспользовавшись тем, что у него от природы смещено сердце. Фотографии нетрудно подделать, леворукость сымитировать. Но характер этого человека едва ли соответствует подобной теории. Он спокоен, практичен, неназойлив и, если исходить из критериев доктора Нордау, мыслит абсолютно здраво. Он любит пиво, не злоупотребляет курением, ежедневно совершает пешие прогулки и высоко ценит дело, которым занимается. У него неплохой, хотя и не поставленный тенор, он с удовольствием напевает веселые популярные арии. Он любит – но не запоем – читать, по большей части исполненную туманно-благочестивого оптимизма беллетристику, он крепко спит и сны видит редко. Он последний, кого можно было бы заподозрить в плетении фантастических басен. У него и в мыслях не было навязывать эту историю окружающему миру – наоборот, он никак ее не выпячивает. К изучению его феномена Платтнер относится с некоторой, я бы сказал, обаятельной застенчивостью, которая обезоруживает самых подозрительных. Ему как бы искренне стыдно за то, что с ним такое приключилось.

К сожалению, отвращение, которое Платтнер испытывает к вскрытию тел после смерти, едва ли позволит когда-либо убедительно доказать, что в его теле левая и правая сторона поменялись местами. А ведь от данного факта и зависит главным образом достоверность всей этой истории. Не существует способа, взяв человека и повертев в пространстве (как понимают пространство простые люди), поменять его внутренности местами. Как ни старайся, правое останется справа, а левое – слева. Конечно, такой фокус можно проделать с чем-то совсем тонким и плоским. Вырезаешь из бумаги человеческую фигурку, у которой есть правая и левая стороны, и меняешь их местами: просто поднимаешь фигурку и переворачиваешь. Но с твердым телом такой номер не пройдет. Математики говорят: поменять местами правую и левую стороны твердого тела можно лишь одним способом: изъять это тело из пространства в том виде, в каком мы его знаем, то есть вынести за пределы нашего повседневного существования, и перевернуть где-то в открытом космосе. Да, это звучит слегка заумно, но любой, кто знаком с математической теорией, подтвердит читателю – это правда. Если выражаться техническим языком, перемена, случившаяся с телом Платтнера, доказывает: он выбрался за пределы привычного нам пространства и попал в так называемое Четвертое Измерение, а потом вернулся в наш мир. И если мы не хотим считать себя жертвами изощренного и бесцельного розыгрыша, придется признать: без Четвертого Измерения тут не обошлось.

Впрочем, довольно об неоспоримых фактах. Мы подходим к рассказу о необыкновенном феномене, которым сопровождалось его временное исчезновение из нашего мира. Известно, что в частной школе Сассексвилла в ведении Платтнера находились не только современные языки – он преподавал еще и химию, коммерческую географию, бухгалтерский учет, стенографию, рисование и ряд дополнительных предметов, интересовавших родителей его учеников. О самих этих предметах ему не было известно почти ничего, но в средней школе, в отличие от интерната или начальной школы, учителю требуются не столько твердые знания, сколько высокие моральные качества и благовоспитанные манеры. В химии, по его же словам, он был особенно слаб, знал лишь теорию трех газов (что бы эти газы собой ни представляли). Но поскольку его ученики не знали и этого и все сведения о предмете черпали у него, неудобство для Платтнера (да, сказать по правде, для кого угодно) было минимальным. Потом в школу пришел мальчуган по имени Уиббл, которого перед тем обучал (если это можно так назвать) некий шутник-родственник, стремившийся развить в ребенке пытливость ума. Этот паренек посещал уроки Платтнера с ярко выраженным и неослабевающим интересом и в доказательство своей тяги к предмету время от времени приносил на занятия вещества – для анализа. Платтнеру это польстило – значит, он способен пробудить в учениках интерес, – и, поверив в невежество мальчика, он принялся эти вещества анализировать и даже сделал некоторые общие заключения об их составе. Ученик так его вдохновил, что Платтнер раздобыл книгу по аналитической химии и изучал ее по вечерам, готовясь к урокам. К своему удивлению, он обнаружил, что химия – весьма интересная наука.

До сих пор сюжет развивался вполне банально. Но тут на сцене появляется некий зеленоватый порошок. Источник его, увы, безвозвратно утерян. Юный Уиббл рассказывает вызывающую сомнение историю: он, мол, нашел его в пакете возле списанной печи для обжига извести неподалеку от Даунза. Наверное, для Платтнера, а возможно, и для всего семейства Уиббла было бы лучше, поднеси кто-нибудь к этому порошку зажженную спичку прямо в ту же минуту. Юный джентльмен принес это вещество в школу отнюдь не в пакете, а в обычной мензурке на восемь унций, которую заткнул обрывком изжеванной газеты. В конце школьного дня он передал бутылочку Платтнеру. После школьной молитвы четверым мальчикам велели задержаться, чтобы отдать учебные долги, и они трудились под наблюдением Платтнера в маленьком классе, где обычно велись уроки химии. Оборудование для химических опытов в частной школе Сассексвилла, как и в большинстве малых школ в этой местности, было до крайности примитивным. Все оно помещалось в маленьком шкафу, что стоял в углублении стены и по вместимости был не больше обычного дорожного чемодана. Платтнер скучал, приглядывая за нерадивыми учениками, и появлению Уиббла с его зеленым порошком он очень обрадовался, тут же отпер шкаф, чтобы заняться экспериментальным анализом. Уиббл, к счастью для себя, уселся на безопасном расстоянии и стал наблюдать за учителем. Четверо невежд делали вид, что поглощены своим заданием, но на самом деле внимательно, хоть и украдкой, следили за действиями педагога. Ибо, несмотря на знание Платтнером теории трех газов, ставить химические опыты было с его стороны чистым безрассудством.

Показания мальчиков о дальнейших действиях Платтнера практически одинаковы. Он высыпал немного зеленого порошка в пробирку, попробовал разбавить вещество водой, потом поочередно соляной, азотной и серной кислотами. Не получив никакого результата, он высыпал часть увлажненной смеси – чуть больше половины пробирки – на грифельную плитку и чиркнул спичкой. Мензурку он держал в левой руке. Смесь начала дымиться, плавиться – и вдруг с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой взорвалась.

Пятеро мальчишек, увидев вспышку, среагировали мгновенно и нырнули под парты – никто из них серьезно не пострадал. Оконная рама вместе со стеклом вылетела во двор, подставка с доской перевернулась. Плитка расщепилась на атомы. С потолка посыпалась штукатурка. Другого ущерба школьному имуществу не было, и поначалу мальчишки, не увидев Платтнера, решили, что его опрокинуло взрывом и он лежит под одной из парт. Они выскочили из своих укрытий, чтобы помочь ему, и с удивлением обнаружили, что, кроме них, в классе никого нет. Все еще ошеломленные случившимся, они кинулись к открытой двери, – видимо, Платтнеру здорово досталось и он вылетел из класса. Но один из них, Карсон, бежавший впереди, едва не сшиб в дверях директора школы мистера Лиджетта.

Мистер Лиджетт – это тучный, вспыльчивый мужчина с одним глазом. По словам мальчиков, он ввалился в класс, бормоча безобидные ругательства, какие обычно используют раздраженные учителя, чтобы не сказать чего похуже.

– Чертова холера! – вскричал он. – Где мистер Платтнер?

Все мальчики подтвердили, что он сказал именно это. Выражения «бестолочь», «сопливый щенок», «чертова холера» – это обычный лексикон, который мистер Лиджетт использует, общаясь с молодой порослью.

«Где мистер Платтнер?» Этот вопрос в последующие дни звучал неоднократно. Казалось, немыслимая гипербола «расщепился на атомы» стала реальностью. Нигде не было никаких видимых следов Платтнера, ни капельки крови, ни обрывка одежды – ничего. Похоже, он напрочь исчез из нашей вселенной – исчез весь без остатка, как говорится, со всеми потрохами! Исчез полностью вследствие взрыва в классе – этот факт сомнению не подлежал.

Нет нужды разглагольствовать о том, какой шум поднялся в частной школе Сассексвилла, в самом Сассексвилле и в его окрестностях. Возможно, до кое-кого из читателей дошли неверные отголоски того ажиотажа, что охватил всю округу прошлым летом. Лиджетт постарался замять эту историю насколько мог. Он даже запретил ученикам упоминать имя Платтнера – кто ослушается, того ждет двадцать пять ударов линейкой, – и заявил, что точно знает, где находится его помощник. По его словам, он просто боялся, что слухи о взрыве, который случился, несмотря на серьезные меры предосторожности, призванные свести к минимуму химические опыты, повредят репутации школы. Не меньший вред могло причинить и таинственное исчезновение Платтнера. Поэтому мистер Лиджетт сделал все, чтобы представить это событие как нечто заурядное. В частности, допросил пятерых свидетелей так тщательно, что они засомневались, будто видели происшествие своими глазами. Но оно все равно обросло сомнительными подробностями, в округе девять дней обсуждали эту сенсацию, некоторые родители под благовидными предлогами забрали сыновей из школы. Не последнюю роль в этой истории сыграл и другой факт: до того как Платтнер вернулся, он живо являлся во сне многим из местных жителей, и эти сны были на удивление схожи. Всякий раз либо один, либо с кем-то он шел сквозь сияющую пелену. Во всех случаях вид у него был печальный, по лицу разлита бледность, иногда он пытался общаться со спящим какими-то жестами. Кому-то из учеников, которые, вероятно, находились под влиянием кошмаров, Платтнер являлся внезапно и пристально смотрел в самые глаза. Другие вместе с Платтнером спасались от погони – за ними гнались какие-то диковинные шарообразные существа. Но все эти фантазии были забыты и уступили место расспросам и размышлениям, когда в среду, спустя неделю с небольшим после взрыва, произошедшего в понедельник, Платтнер вернулся.

Вернулся он при столь же удивительных обстоятельствах, при каких исчез. Если верить описанию раздраженного мистера Лиджетта, к которому надо добавить путаные показания самого Платтнера, дело было так. В среду вечером, ближе к закату, мистер Лиджетт, отказавшись от подготовки к занятиям, проводил время у себя в саду, где собирал и поглощал горячо им любимую клубнику. Сад у него большой, запущенный и надежно укрытый от любопытных глаз высокой кирпичной стеной, увитой плющом. Мистер Лиджетт склонился над особо плодоносным кустом, как вдруг воздух озарила вспышка, послышался глухой удар, и не успел он оглянуться, как сзади его атаковало какое-то мощное тело. Его швырнуло вперед так грубо, что ягоды у него в руке превратились в кашицу, а цилиндр (мистер Лиджетт консервативен насчет того, как должен выглядеть школьный учитель) съехал ему на лоб и даже прикрыл один глаз. Поразивший мистера Лиджетта тяжелый снаряд скатился с него вбок, рухнул прямо в кусты клубники и оказался нашей давней потерей – мистером Готфридом Платтнером, который пребывал в чрезвычайно плачевном состоянии. Он сидел без воротничка, без шляпы, в замызганной одежде и с окровавленными руками. Мистер Лиджетт от негодования и изумления так и остался стоять на четвереньках, с надвинутым на глаз цилиндром. Он незамедлительно принялся распекать Платтнера – разве можно себя вести столь неучтиво и неподобающе!

Эта сцена, которую не назовешь идиллической, закрывает, если так можно выразиться, внешний контур истории Платтнера, ее общедоступную сторону. Нет никакой нужды описывать подробности увольнения Платтнера мистером Лиджеттом. Эти подробности с полным перечнем имен, дат и источников можно найти в более полном отчете о происшедшем, представленном Обществу по изучению аномальных явлений.

Первые несколько дней диковинный факт перемены сторон в теле Платтнера оставался незамеченным и впервые проявился в его желании писать на доске справа налево. Это любопытное подтверждение того, что с ним случилось, он старался скорее скрыть, чем обнародовать, ибо опасался, что оно не пойдет ему на пользу. О новом местоположении его сердца узнали лишь несколько месяцев спустя, когда делали ему анестезию перед удалением зуба. Он крайне неохотно согласился на поверхностное обследование врачом, пожелавшим написать об этом случае краткий отчет для «Журнала анатомии». Этим и исчерпываются факты материального порядка. А теперь перейдем к тому, что говорит о происшествии сам Платтнер.

Но сначала давайте четко отделим написанное выше от того, что последует далее. Все, что я вам поведал до сих пор, подтверждено свидетельствами, которые устроили бы любого специалиста по уголовному праву. Все свидетели живы. Читатель при желании может отловить пареньков хоть завтра, разговорить великого и ужасного Лиджетта, устроить перекрестный допрос и перепроверять все и вся, сколько душе угодно. В его распоряжении также сам Готфрид Платтнер со своим переместившимся сердцем и тремя фотографиями. Доподлинно известно, что он исчез на девять дней вследствие взрыва, потом вернулся столь же внезапно, при обстоятельствах, крайне огорчивших мистера Лиджетта, каковы бы они ни были. И вернулся он в перевернутом виде, каким возвращается к человеку его зеркальное отражение. Последний факт, как я уже говорил, с неизбежностью приводит к мысли о том, что те девять дней Платтнер существовал за пределами пространства. Эти свидетельства куда достовернее тех, на основании которых вешают убийц. А вот рассказу самого Готфрида Платтнера о том, где он эти девять дней находился, его сбивчивым и противоречивым объяснениям мы вынуждены верить на слово. Я не хочу его дискредитировать, но должен заметить (без чего нередко обходятся авторы отчетов о загадочных парапсихологических явлениях), что тут из сферы неопровержимого мы переходим в некую область, в существование которой каждый здравомыслящий человек может верить либо не верить – по своему усмотрению. Из сказанного ранее следует: не исключено, что данная область существует, хотя это мало согласуется с нашим повседневным опытом. Не буду склонять возникшие перед читателем весы в ту или иную сторону, а просто перескажу историю Платтнера с его слов.

Он поведал мне свою историю у меня дома в Чизлхерсте, и, едва мы под вечер расстались, я пошел в кабинет и записал все так, как запомнил. Потом он любезно вычитал машинописную запись, так что в точности изложения сомневаться не приходится.

Из его рассказа следует: в момент взрыва он был положительно уверен в том, что убит. Его подняло в воздух и с силой отбросило назад. Для психологов это любопытный факт: пока длился его полет, он ясно мыслил и гадал, во что врежется: в шкаф с химическим оборудованием или в классную доску. Затем пятки его коснулись пола, он зашатался и тяжело осел – под ним оказалось что-то мягкое, но прочное. На миг сознание его помутилось. В ноздри неожиданно ударил запах тронутых огнем волос, и ему показалось, что он слышит голос Лиджетта, который справлялся о нем. Само собой, какое-то время в голове его царила полная сумятица.

Поначалу Платтнеру казалось, что он все еще находится в классе. Он ясно видел удивленных школьников и появившегося на пороге мистера Лиджетта. Это он заявляет с полной уверенностью. Их реплик он не слышал, но склонен приписывать это оглушающему эффекту, сопровождавшему его эксперимент. Предметы вокруг были плохо различимы, и его разум дал этому очевидное, хотя и ошибочное, объяснение: после взрыва класс заволокли густые клубы дыма. В этой пелене двигались фигуры Лиджетта и учеников, тусклые и безмолвные, словно привидения. Лицо Платтнера все еще подергивалось, опаленное жаркой вспышкой. По его словам, он пребывал «как в дурмане». Первой внятной мыслью его было: а все ли с ним в порядке? Что, если он ослеп, оглох? Он осторожно ощупал лицо, руки, ноги. Потом Платтнер начал воспринимать все вокруг более отчетливо и с изумлением обнаружил: знакомые школьные парты и прочая мебель куда-то подевались. Вместо них были тусклые, невнятные, серые очертания. И в этот миг произошло нечто, от чего он завопил в полный голос и едва не подскочил. Двое учеников, бурно размахивая руками, один за другим прошли прямиком сквозь него! Как будто его тут вовсе не было! Трудно представить, что он в этот миг чувствовал. Они прошли сквозь него совсем неощутимо, как он выразился, туманным облачком.

Первым делом Платтнер решил, что он умер. Но, воспитанный в духе здравомыслия, он удивился тому, что тело его все еще при нем. На смену первому пришел второй вывод: умер не он, а все остальные – взрыв напрочь уничтожил частную школу Сассексвилла и всех, кто в ней находился, кроме него. Но и эта мысль вызывала сомнения. Изумленный, он попробовал оглядеться.

Его окружала тьмущая тьма, черная как смоль. Над головой нависал непроглядный свод. Единственным источником света было зеленоватое сияние в уголке неба, позволявшее увидеть волны черных холмов. Так, по крайней мере, ему показалось сначала. Но, привыкнув к темноте, глаз стал различать в окружающем мраке оттенки зеленого. На этом фоне мебель и школьники в классе походили на фосфоресцирующие призраки, тусклые и бестелесные. Платтнер протянул руку – и безо всякого усилия пронзил стену возле камина.

По его словам, он изо всех сил старался привлечь к себе внимание. Он что-то кричал Лиджетту, пробовал схватить бегавших взад-вперед мальчишек. Он притих, когда в комнате появилась миссис Лиджетт, которую он (будучи младшим учителем) по понятным причинам недолюбливал. Ему, как он признался, было крайне неприятно сознавать, что он, хотя и находится в этом мире, не является его частью. Он весьма удачно сравнил себя с кошкой, которая видит мышь по ту сторону оконного стекла. Любая попытка наладить связь с потускневшим, но таким знакомым миром натыкалась на невидимый и необъяснимый барьер.

Тогда Платтнер переключился на неживые предметы. Как выяснилось, он по-прежнему сжимал в руке мензурку; она не разбилась, и в ней были остатки зеленого порошка. Положив ее в карман, он принялся шарить руками вокруг себя. Судя по всему, он сидел на заросшем бархатистым мхом валуне. Сумрачный пейзаж вокруг он разглядеть не мог – на переднем плане был тусклый и плохо различимый класс, – но ему показалось (возможно, виной тому холодный ветер), что он у вершины холма, а под ногами у него – крутой спуск в долину. Зеленое сияние вдоль края неба набирало силу. Платтнер поднялся и протер глаза.

Он сделал несколько шагов по крутому холму, оступился, едва не упал, снова сел на массивный камень с зазубринами, чтобы встретить рассвет. Мир вокруг был погружен в полную тишину. Беззвучная тьма, поверхность холма продувается холодным ветром, но шелеста трав или вздохов деревьев не слышно. И слух, коль скоро зрение было бессильно, подсказывал ему: пологий холм внизу каменист и пустынен. Зеленый свет с каждой минутой становился все ярче, и, кроме того, какая-то слабая и прозрачная кровавая краска вторглась в небо, не смягчив, впрочем, ни его черноты, ни окрестного мрака. Из того, что произошло дальше, я склонен заключить, что это вкрапление красного было просто оптическим обманом. Что-то темное порхнуло на фоне бледной желто-зеленой нижней части неба, затем из черного провала под ним пронзительно и тонко зазвонил колокол. По мере увеличения света в груди Платтнера росло ожидание.

Возможно, он просидел так час или больше, а удивительный зеленый свет все креп, медленно расползаясь к зениту изогнутыми огненными пальцами. Призрачное видение нашего мира постепенно уступало этому свету – частично, если не полностью. Возможно, впрочем, и то и другое, поскольку на земле наступало время заката солнца. С точки зрения нашего мира Платтнер, немного спустившись по холму, прошел сквозь пол классной комнаты и теперь, видимо, завис в воздухе в большом зале этажом ниже. Он отчетливо видел пансионеров, но еще отчетливее – Лиджетта. Ученики готовили домашние задания, и он с интересом отметил: кое-кто из них, решая задачи по евклидовой геометрии, списывает ответы со шпаргалок, о которых Платтнер даже не подозревал. Постепенно эта картинка поблекла, вытесняемая зеленым рассветом.

Глядя в глубь долины, он увидел, что свет уже прокрался далеко по ее скалистым бокам и смоляную черноту пропасти разжижают зеленые вспышки, напоминающие светлячков. Тут же над базальтовыми волнами далеких гор возник край громадного, бьющего зеленью небесного тела, и массивные кряжи вокруг него в зеленом свете и глубоких румяно-черных тенях тотчас превратились в угрюмые и пустынные. Платтнер заметил много шарообразных предметов, которые, словно пушинки чертополоха, порхали над возвышенностью – но не там, где находился он, а на другой стороне долины. Колокол внизу звонил все чаще, нетерпеливо и настойчиво, замелькали туда-сюда какие-то светлые пятна. Силуэты учеников за партами стали едва различимы.

Любопытно, что Платтнер настаивает: наш мир исчезал по мере восхода зеленого солнца другой вселенной. В том другом мире по ночам трудно двигаться, из-за того что ясно видны приметы нашего. Возникает труднообъяснимая загадка: если дело обстоит именно так, почему же мы в нашем мире не видим следов того, другого? Возможно, причина в том, что наш мир довольно хорошо освещен. По словам Платтнера, когда в том мире разгар дня, свет по яркости уступает нашему полнолунию, зато ночь там чернее воронова крыла. Значит, даже в обычной темной комнате в нашем мире достаточно света для того, чтобы сделать контуры другого мира невидимыми, – точно так же как фосфоресцирующие предметы доступны взору только в полной темноте. После рассказа Платтнера я несколько раз пытался увидеть другой мир, для чего вечерами надолго запирался в темной фотокомнате. И правда, я смутно различал очертания зеленеющих склонов и скал, но, признаюсь, очень смутно. Возможно, читателю повезет больше. Платтнер говорит мне: вернувшись, он видит во сне и опознает те или иные места из другого мира, но, возможно, это просто воспоминания. Нельзя исключить и того, что людям с очень острым зрением иногда на миг открываются образы того странного другого мира.

Впрочем, мы уходим от темы. Когда зеленое солнце поднялось, Платтнер увидел глубоко в долине, пусть и не вполне ясно, длинную улицу с черными домами и, немного поколебавшись, решился на опасный спуск к ним по крутому склону. Идти пришлось долго, и приключение выдалось не из веселых, и не только из-за исключительной крутизны, – выяснилось, что валуны, какими был усыпан весь холм, сидят в почве неплотно. Шум, сопровождавший его спуск – иногда каблуки высекали искры из камня, – казался единственным звуком во вселенной, потому что колокол уже смолк. Спустившись ниже, Платтнер заметил: очертания домов странным образом напоминают могилы, усыпальницы и памятники, правда все они без исключения были черного цвета – а гробницы обычно белые. Тут он увидел, что из большого здания выходит толпа, как из церкви после службы, только фигуры эти мертвенно-бледные, округлые и тускло-зеленые. Они разбрелись по лучам от широкой улицы, кто-то скрылся в боковых аллеях и потом мелькнул на отрогах холма, кто-то исчез в маленьких черных зданиях вдоль дороги.

При виде этих созданий, что двигались в его сторону, Платтнер замер и стал приглядываться. Они именно двигались, а не шли, потому что ни рук, ни ног у них не имелось, а под головами, напоминавшими человеческие, покачивались тела, как у головастиков. Вид у них был до того странный, что Платтнер, хоть и изумился, особо не встревожился. Подгоняемые ветром, дувшим вдоль склона, они катились навстречу Платтнеру, как мыльные пузыри на сквозняке. Когда одно из этих созданий очутилось вблизи, он увидел: голова и правда человеческая, хотя глаза сильно выпучены, и в них такие печаль и горечь, каких он у живого существа никогда не видел. На Платтнера, к его удивлению, путник даже не взглянул, зато явно наблюдал за передвижением какого-то невидимого предмета. После минутного замешательства до Платтнера дошло: огромные глаза наблюдают за чем-то в том мире, который он недавно покинул. Существо надвигалось, и Платтнер онемел от изумления. Оказавшись рядом, это создание издало слабенький тревожный звук. Потом легонько шлепнуло его по лицу – он почувствовал холод, – прокатилось мимо и двинулось к вершине холма.

В мозгу Платтнера мелькнула необычайная мысль: эта голова сильно напоминает голову Лиджетта. Он перевел взгляд на другие головы, которые плотной толпой двигались вверх по склону. Никто из них не дал ему понять, что узнаёт его. Пару раз кто-то, поравнявшись с ним, почти повторил жест первого, но Платтнер инстинктивно уворачивался. Почти все лица выражали безнадежную тоску, как лицо того первого существа, почти каждое из этих созданий издавало такие же слабые, полные отчаяния звуки. Кто-то просто плакал, а кто-то быстро катился вверх по холму, разъяренный как дьявол. От других веяло холодом, в глазах некоторых мелькал огонек интереса. Как минимум у одного существа вид был абсолютно счастливый. Но сходства с кем бы то ни было Платтнер больше не заметил.

Платтнер смотрел, как эти диковинные создания разбредаются по холму, наверное, пару часов и продолжил спуск, лишь когда убедился: из притулившихся друг возле друга черных домиков в долину больше никто не выкатывается. Тем временем стемнело, и он выверял каждый шаг. В небе яркими пятнами плескалась зелень. Ни голод, ни жажда его не мучили. Но позже, когда природа взяла свое, посреди узкой долины Платтнер нашел прохладный ручей и клочья мха на валунах – и мох, который он с отчаяния решил отведать, оказался съедобным.

Он бродил среди могил в долине, пытаясь разгадать тайну этих необъяснимых существ. В конце концов он подошел ко входу в большое здание наподобие усыпальницы, откуда раньше появлялись головы. Внутри на базальтовом алтаре светили зеленые огоньки, с колокола высоко под куполом свисала длинная веревка. Вдоль стены на непонятном языке бежала выжженная огнем надпись. Платтнер пытался вникнуть в эти странности и вдруг услышал удалявшийся по улице топот тяжелых ног. Он выбежал в темноту – никого. Хотел было зазвонить в колокол, но решил следовать за шагами. Он бежал долго, однако никого не догнал, его окрики тоже остались без ответа. Видимо, долина простиралась очень далеко. Тьму в ней можно сравнить с нашей звездной ночью, вдоль кромок неба растекалась наводящая жуть зелень. Никаких голов внизу не было. Видимо, все они были чем-то заняты на верхних отрогах холма. Он посмотрел вверх: они сновали взад-вперед, одни неподвижно висели над землей, другие носились в воздухе. Как «большие снежные хлопья», сказал он, только черные и светло-зеленые.

По словам Платтнера, семь или восемь дней (счет он не вел) он следовал за твердыми и неуклонными шагами, угнаться за которыми ему так и не удалось, осваивал новые уголки этого бескрайнего прибежища дьявола, лазил вверх-вниз по коварным высотам, бродил по отрогам, вглядывался в череду лиц. Пару раз ему почудилось, что за ним наблюдают, но перекинуться словом с живой душой не довелось. На ночлег он укрывался в расщелинах скал. В долине все земное было невидимым – по земным меркам она находилась глубоко под поверхностью. Но наверху, когда начинался земной день, наш мир снова являлся ему. Иногда он спотыкался о темные зеленые камни или застывал на краю пропасти, а вокруг него колыхались зеленые деревья на улицах Сассексвилла. Порой он даже незримо шел по этим улицам, останавливался возле домов и смотрел через окна, что там делают люди. И тогда он сделал открытие: почти за каждым человеком в нашем мире приглядывают эти головы, за каждым из людей неусыпно наблюдает одно из этих беспомощных, бестелесных созданий.

Кто же они, эти Стражи Живых? Ответа на этот вопрос у Платтнера нет. Но двое, которых он вскоре встретил и которые последовали за ним, пробудили в нем детские воспоминания об отце и матери. Иногда на него смотрели и другие лица, их глаза походили на глаза покойников, которые при жизни укачивали его, или делали ему больно, или помогали в годы юности и зрелости. Всякий раз, натыкаясь на их взгляды, Платтнер испытывал странное чувство ответственности. С матерью он даже отважился заговорить, но ответа не получил. Она лишь пристально посмотрела ему в глаза – и в этом взгляде он прочитал печаль, нежность и, кажется, легкий укор.

Он просто рассказывает, что с ним случилось, не пытаясь ничего объяснить. Нам остается лишь гадать, кто они – эти Стражи Живых? Если это мертвецы, зачем им так старательно наблюдать за миром, который они покинули навсегда? Возможно – и эта мысль кажется мне близкой к истине, – когда наша жизнь приходит к завершению, когда нам уже не нужно выбирать между добром и злом, мы продолжаем созерцать цепь заложенных нами последствий. Если души живут после физической смерти человека, значит, живут и человеческие интересы. Но это лишь мое толкование того, что увидел Платтнер. Он же никакого объяснения не дает, ибо не получил такового сам. Читатель должен отдавать себе в этом отчет. День за днем он бродил по этому освещенному загадочным светом краю за пределами мира людей, одурманенный, усталый, а к концу путешествия еще и потерявший силы и голодный. Днем (по земным понятиям) ему являлось призрачное видение такого знакомого Сассексвилла, наполнявшее его душу глухой тревогой. Он не видел, куда ступить, чтобы не споткнуться, и временами лицо обдавало холодком – его касался кто-то из Стражей. А с наступлением темноты само число этих Стражей вокруг него и их напряженная печаль и наводили на него ужасную тоску. Все его существо наполнялось щемящей грустью, он жаждал вернуться к земной жизни, такой близкой и такой далекой. Неземное окружение болезненно сказывалось на его психике. Его очень беспокоили те, кто наблюдал лично за ним. Он даже кричал на них – дескать, хватит на меня смотреть! Бранился на них, хотел скрыться. Но они были настойчивы и безмолвны. Как ни пытался он убежать от них по холмам, они все время следовали за ним по пятам.

На девятый день, ближе к вечеру, Платтнер услышал: из глубин долины кто-то идет в его сторону. Сам он в тот момент бродил по гребню холма, на который его выбросило при переносе в этот странный другой мир. Он заторопился вниз, стараясь не потерять равновесия, но его остановило видение: это была комната в боковой улочке неподалеку от их школы. Там находились двое, и он их знал. Окна были открыты, жалюзи подняты, продолговатую комнату ярко освещало закатное солнце, и Платтнер увидел ее на диво четко, как картинку волшебного фонаря, на фоне черного пейзажа и тускло-зеленого зарева. Помимо солнечных лучей, комнату озаряла свеча.

На кровати лежал отощавший человек, его жуткое белое лицо призраком тонуло в измятой подушке. Стиснутые кулаки воздеты к небу. На столике возле кровати – пузырьки с лекарствами, хлеб, вода, пустой стакан. Порой губы бедолаги шевелились, он словно хотел что-то сказать, но не мог. А женщина его словно не замечала, она рылась в бумагах, выдвинув ящик старинного комода в другом углу комнаты. Поначалу картинка была живой и яркой, но потом фон зеленого зарева сделался ярче, и видение потускнело, потеряло цвет.

Гулкие шаги все приближались – шаги, что в другом мире грохочут, а в этом едва слышны. Рядом с собой Платтнер увидел бестелесную массу блеклых лиц; они явились из тьмы и дружно наблюдали за парой в комнате. Раньше он столько этих Стражей не видел. Половина огромной массы глаз нацелилась на страдальца в постели, а другая с бесконечной болью следила за женщиной – та жадно зыркала по сторонам в поисках чего-то, чего не могла отыскать. Лица окружили Платтнера, они застили ему свет и мешали смотреть, издавая бесполезные всхлипы. Поэтому он лишь изредка мог что-то разглядеть. В другие моменты картинка тускло подрагивала, движения словно укрывала зеленая вуаль. В комнате стояла полная тишина. Пламя свечи, рассказывал Платтнер, тянулось вверх идеально ровным дымком, но отзвук шагов отдавался в его ушах настоящим громом. А лица, что его окружали! Два, следившие за женщиной: одно тоже женское, белое, с ясными чертами, лицо, что когда-то, возможно, было холодным и жестким, но теперь смягчилось – на него снизошла несвойственная нашей земле мудрость; другое – это, наверное, отец женщины в комнате. Оба, казалось, созерцали нечто омерзительное и низкое, но помешать увиденному или как-то от него защититься не могли. За ними во множестве виднелись другие – учителя, которые, наверное, плохо учили эту женщину, друзья, чье влияние ни от чего не смогло уберечь. А на мужчину в комнате тоже глядело множество лиц, но родителей или учителей среди них не было! Лица, когда-то грубые, в эту скорбную минуту словно очистились. И еще одно лицо впереди – девичье, в нем не было ни злобы, ни раскаяния, лишь терпеливая усталость, и Платтнеру показалось, что это лицо жаждет облегчения. Дар рассказчика изменил Платтнеру, когда он пытался вспомнить все эти призрачные лица. Они собрались, когда ударил колокол. Он увидел их всех разом за долю секунды. Возможно, он был так взволнован, что его неуемные пальцы сами вытащили из кармана бутылочку с зеленым порошком и подняли на уровень глаз. Но он этого не помнит.

Внезапно шаги прекратились. Он ждал, что услышит их снова, но тщетно, а потом внезапно, словно прорезая неожиданную тишину энергичным и тонким лезвием, прозвучал первый удар колокола. Все лица тут же закачались взад-вперед, ропот вокруг него усилился. Но женщина в комнате ничего не слышала и что-то жгла в пламени свечи. Со вторым ударом все вокруг как-то помутнело, когорту Стражей обдало ледяным ветром. Они завихрились вокруг Платтнера, как мертвые листья весной, а с третьим ударом что-то соединило их с постелью в комнате. Знаете, что такое луч света? А это был луч тьмы, Платтнер присмотрелся и понял: это призрачная рука.

Зеленое солнце горело над черной пустошью горизонта, комната была теперь едва видна. Платтнеру показалось, что белое пятно на кровати затряслось, дернулось в конвульсиях, а женщина, вздрогнув, обернулась.

Облако Стражей взлетело в воздух, зеленые пылинки подхватил ветер и быстро потащил к храму в долину. Платтнер вдруг понял, что это за призрачная черная рука, которая протянулась из-за его плеча и схватила свою добычу. Он не осмелился повернуть голову и посмотреть на тень, которой эта рука принадлежала. Собрав все силы, прикрыв глаза, он пустился наутек, пробежал шагов двадцать, поскользнулся на валуне и упал. Упал он ничком, выставив вперед руки, и, когда грохнулся оземь, мензурка в его руке разбилась и взорвалась.

Через секунду он, ошарашенный и окровавленный, уже сидел лицом к лицу с Лиджеттом в старом, обнесенном стеной саду на задворках их школы.

На этом история о том, что случилось с Платтнером, завершается. Считаю, что мне удалось избежать естественного для писателя соблазна и передать все без прикрас. Я изложил события как можно ближе к тому, что мне рассказал сам Платтнер, тщательно избегая каких бы то ни было изменений в стиле и композиции. Например, я мог бы легко доработать сцену на смертном одре, превратив ее в заговор, в котором участвовал бы сам Платтнер. Но едва ли стоит приукрашивать и без того удивительную подлинную историю; к тому же каждое такое вторжение испортило бы любопытное впечатление от этого темного мира с его тускло-зеленым освещением и Стражами Живых – незримого и недосягаемого мира, который нас окружает.

Остается лишь добавить, что в доме на Винсент-Террас, прямо за школьным садом, действительно умер человек, и, насколько это можно установить, умер в ту самую минуту, когда Платтнер вернулся. Усопший был сборщиком податей и страховым агентом. Его вдова, много моложе его, месяц назад вышла замуж за некоего господина Уимпера, ветеринара из Олбидинга. Поскольку часть рассказанной здесь истории так или иначе передавалась из уст в уста в Сассексвилле, эта женщина позволила мне упомянуть ее имя, но при одном условии: я внятно дам понять, что она решительно опровергает отчет Платтнера о последних минутах ее мужа. Никакого завещания, по ее уверению, она не сжигала (правда, Платтнер подобных обвинений и не выдвигал). Ее муж составил всего одно завещание, сразу после их свадьбы. Но для человека, который в той комнате никогда не был, Платтнер описал ее на диво точно.

Рискуя повториться, сделаю еще одно замечание, дабы не быть обвиненным в суеверии и излишнем простодушии. Девятидневная отлучка Платтнера из нашего мира, как мне кажется, доказана. Но она не доказывает, что его рассказ достоверен. Галлюцинации возможны и по ту сторону нашего мира. Во всяком случае, читатель должен иметь это в виду.