ГЛАВА 5

АУДИЕНЦИЯ У ГРОМЫКО

Лешек Канцерович анализировал встречу с советским дипломатом. Заход Ледникова ему не понравился: сложилось впечатление, будто Юрий хочет использовать его втемную, а мотивы, которые им движут, носят сугубо личный характер. Он, конечно, мог воспользоваться ситуацией и сделать дипломата своим должником, но его одолевали сомнения.

Канцерович знал Ледникова с пятьдесят шестого. В команде Хрущева, которая девятнадцатого октября без предварительного согласования примчалась в Варшаву с последним предупреждением, Ледников выполнял функцию офицера связи. В его обязанности входил обмен конфиденциальной информацией между двумя лидерами — Хрущевым и Гомулкой, — которая не озвучивалась на официальных переговорах. Приблизительно такая же задача стояла перед Канцеровичем. Так они и познакомились.

Будущее Польши тогда висело на волоске. Все началось в конце июня, когда познаньские металлурги начали забастовку. Выдвинув сначала экономические требования — улучшение условий труда и снижение цен, — рабочие довольно быстро перешли к политической повестке. Поляки хотели немедленного вывода советских войск и проведения свободных выборов. Итоги ХХ съезда КПСС будили в них надежду на расширение свобод и уменьшение зависимости от старшего брата. Волна протестов быстро распространилась по всей стране, и ситуация полностью вышла из-под контроля.

На повестке дня замаячил вопрос о полномасштабном вводе советской армии и оккупации, что стало бы концом не только Польши, но и всего послевоенного порядка в Восточной Европе.

Несмотря на то что обе стороны прекрасно осознавали эту перспективу, договориться оказалось непросто. После смерти Сталина управление в СССР приобрело коллективный характер — это служило гарантией личной безопасности для высших руководителей. Любое решение до его публичного оглашения проходило через долгие и мучительные согласования в Президиуме ЦК КПСС. В основе каждого шага лежал консенсус.

В пятьдесят шестом большинство членов Президиума требовало самых жестких мер. Импульсивный Никита Сергеевич настаивал на безальтернативной лояльности, тогда как Владислав Гомулка заявлял о необходимости реформ.

Советские танки уже находились в полной боевой готовности, а командиры ждали приказа на штурм Варшавы. При этом обе стороны понимали: победителей в этой бойне не будет. Даже если бы Советской армии удалось занять и зачистить столицу Польской Народной Республики, у СССР не хватило бы ресурсов для долгосрочного контроля над страной, а кровопролитие отбросило бы саму Польшу на десятилетия назад.

За столом переговоров гремели громы и летали молнии, но Гомулка нашел способ установить прямой контакт с Хрущевым. Ледников и Канцерович волею случая оказались в эпицентре событий.

Тогда компромисс все же был найден. Варшава отказалась от любых попыток выйти из Варшавского договора и из-под советского влияния, а Москва взамен согласилась одобрить экономические реформы. Хрущев отдал приказ вернуть войска в места дислокации. Гарантией сохранения достигнутого статус-кво стало избрание Владислава Гомулки первым секретарем ЦК ПОРП, которое состоялось на следующий день после окончания визита советской делегации.

Для них с Ледниковым это были горячие деньки, но результат того стоил.

Журналистика не являлась основным видом деятельности Канцеровича. Под прикрытием информагентств традиционно работали разведчики, и поляк не был исключением. Спецслужбы стран Варшавского договора тесно сотрудничали между собой и напрямую координировали свои действия с Лубянкой.

Канцерович достаточно хорошо знал Кузнецова. Не то чтобы русский ему нравился, но он отдавал ему должное как профессионалу высокого класса. Лешек решил не принимать окончательного решения, пока не прозондирует почву, и договорился встретиться с советским резидентом за кружкой пива.

Для подобных контактов поляк всегда выбирал довольно безликую пивнушку с дурацким названием «На углу», основными посетителями которой были рабочие и мелкие служащие. Канцерович мог позволить себе заведение понаряднее, но он любил такие народные кабачки: они напоминали ему о родине и о простом народе, на благо которого он, без ложного пафоса, трудился всю жизнь.

Кузнецов уже ждал польского коллегу. Как принято в таких случаях, они обменялись любезностями, перебросились парой общих фраз. Игорь Прокопьевич предполагал, что беседа коснется грядущего визита Генсека, но никак не предвидел подобного контекста.

— Хочешь уточнить позиции? Для этого ты меня пригласил? — спросил полковник.

— Не для этого, вернее, не совсем, — признался поляк. — Меня тревожит… суета, которая нарастает вокруг грядущего мероприятия.

— Так — обычное дело.

— Да как сказать…

— Говори, как есть, — Канцерович вызывал симпатию у Кузнецова. Он считал его дельным и ответственным человеком, который прежде чем принять любое решение, тщательно взвешивает все «за» и «против».

— Хотел у тебя поинтересоваться: у вас в посольстве намечаются кадровые перестановки?

— С чего ты взял?

— Да что-то ваш посланник дергается, — решился Канцерович. — У него все порядке?

— Лешек, не темни!

— Приходил ко мне.

— Так это его работа, — ответил Игорь Прокопьевич, а у самого неприятно засосало под ложечкой. Похоже, Ледников совсем слетел с катушек.

— Мне так не показалось. Что у него произошло?

— Да как будто все как всегда. Ничего нового. Стремится, конечно, в кресло посла, но Алексея Федоровича ему не переплюнуть. Чего он хотел?

— Интересовался, что мы думаем по поводу перспектив, связанных с возможным пересмотром западных границ Польши.

— Что за чушь? — искренне удивился Кузнецов. — Ты же не думаешь…

— Игорь, вопрос не в том, что я думаю, хотя я ничего не думаю и полностью на стороне вашей новой концепции… Вопрос в том, что у тебя в хозяйстве не все гладко.

— Я твой должник, — был вынужден признать Кузнецов.

Мотивы Канцеровича были предельно просты и понятны. Если сделка «газ в обмен на трубы» сорвется, Кремль будет вынужден перейти к политике жесткой экономии и закручивания гаек. Это коснется всех — не только СССР, но и союзников по соцлагерю. Лешек хотел любой ценой избежать подобной перспективы и ради этого был готов на многое. Хотя в Москве делали все возможное, чтобы скрыть экономические проблемы, слухи потихоньку расползались как среди друзей, так и среди врагов.

— Понимаешь, Игорь, — произнес поляк, — немцы будут проверять вас на прочность. И если Брандт уважает Советский Союз, то его оппоненты боятся и постараются выжать из вас все до капли. Они не должны почувствовать вашу слабость. Сделайте все, чтобы обойти этих деятелей.

* * *

Стрелец считал этажи, которые отделяли его от встречи с легендарным «Мистером Нет». Андрей Андреевич Громыко вошел в историю как один из самых талантливых и результативных советских дипломатов, для которого интересы родины при любых обстоятельствах оставались на первом месте. Взлетев к самым высоким вершинам власти, он до последних дней оставался приверженцем скромного, даже аскетичного образа жизни.

— Ну что, зятек, — своеобразно подбодрил его Кацолапов, — менжуешься?

— Есть немного, — честно признался Стрелец. «Одно дело — осваиваться в теле советского политического советника, — подумал он, — и совсем другое — попасть под рентген такого могущественного человека, как Громыко».

Вопреки опасениям, Андрей Андреевич встретил его тепло, как-то даже по-домашнему. Строгая секретарша принесла кофе и бутерброды.

— Угощайтесь, Константин Иванович, — пригласил министр. — Полет у вас выдался не из простых.

— Благодарю вас, — Стрелец с удовольствием сделал глоток крепчайшего кофе. Окружающий мир тут же стал наполняться красками.

— Вижу, коллега, вы окончательно пришли в себя, — приободрил его «Мистер Нет».

— Это правда, — советник не стал ничего придумывать.

— Тогда перейдем к делу!

Стрелец открыл дипломат и достал плотный рыжий конверт, запечатанный сургучом. Такое он раньше видел только в кино. Андрей Андреевич аккуратно вскрыл послание. Донесение посла Истомина было коротким, но весьма информативным: он сообщал о готовящейся попытке сорвать визит Генсека и подписание соглашения между двумя странами.

«Товарищ Министр, обращаю Ваше внимание на то, что по приезду товарища Брежнева будет поставлен вопрос о Западном Берлине. Это будет сделано в такой форме, чтобы не оставить Леониду Ильичу шансов ни на что, кроме немедленного возвращения домой, — писал Истомин. — Советник Басов изложит Вам мое предложение. Если оно будет принято, Эгон Бар на нашей стороне».

Пока министр читал депешу, Стрелец осторожно осматривался по сторонам. Кабинет, как нельзя лучше, отражал дух послевоенной эпохи, но, на вкус советника, выглядел слегка старомодным для семьдесят третьего года. Тяжелая дубовая мебель, много воздуха, но темновато: плотные шторы почти не пропускали солнечный свет. Телефоны правительственной связи — он мысленно представил, какое количество секретной информации прошло по этим проводам. Стрелец надеялся увидеть на столе семейное фото министра, но ничего подобного не заметил, как ни старался. Влияние Громыко в текущих событиях было так велико, что его ввели в состав Политбюро, минуя обязательный статус кандидата. «Ничего личного», — Стрелец даже расстроился. Ему хотелось побольше узнать об этом человеке, но такого шанса Андрей Андреевич не давал никому.

Советник обратил внимание на то, что в кабинете отсутствовали какие-либо свидетельства курения. Воздух был чистым и свежим, никаких пепельниц вокруг он не заметил.

— Константин Иванович, так что там придумал Алексей Федорович? — Громыко пристально посмотрел на советника.

— Идея такая: во время переговоров мы делаем главный акцент на экономической составляющей, а все политические вопросы, касающиеся статуса Западного Берлина, заранее фиксируем через ссылки на Московский договор, — доложил Стрелец. — Для нас этот документ — приемлемая, согласованная в Политбюро аксиома, он подписан и ратифицирован, для них — проблема вроде как включена в повестку дня.

— Не понял, как вы это себе там представляете? — перебил его Громыко.

— Алексей Федорович предлагает согласиться и распространить действие нового соглашения на Западный Берлин включительно, но при этом жестко ограничить рамками Московского соглашения. Культурный и консульский протекторат ФРГ над Западным Берлином — факт, на который мы повлиять не можем, — медленно, осторожно подбирая слова, говорил Стрелец.

— То есть товарищ Истомин предлагает сдать позицию без боя? — министр холодно посмотрел на собеседника.

— Но ведь нельзя сдать то, что уже сдано? — советник посмотрел Громыко прямо в глаза.

Возникла напряженная пауза. Стрелец решил, что погорячился и грубо нарушил правила советской субординации.

— Товарищ Громыко, я хотел сказать, что Московский договор был подписан в семидесятом году. Все уступки, которые стороны могли себе позволить, уже отражены в нем. А теперь речь идет о развитии экономического сотрудничества, — набрался храбрости Стрелец.

Краем глаза он заметил, как дернулся тесть. Арсений Дмитриевич Кацолапов не ожидал от зятя такой прыти. «А, была не была», — подумал Стрелец.

— Мне кажется, мы стоим на пороге грандиозного скачка, — начал он.

— Что вы имеете в виду? — терпение министра явно было на исходе.

— После Великой Победы прошла четверть века, страна преодолела потери, восстановила разрушенное, люди стали жить лучше, — тихо, но уверенно продолжал Стрелец. — Но сейчас мы находимся в моменте предела роста. Без западных технологий мы не сможем совершить качественный переход ни в производстве, ни в науке, ни в медицине. В то же время наши идеологические противники, обладающие тем, что нам нужно, будут топтаться на месте без дешевого советского газа. Если можно так сказать, звезды сошлись.

Стрелец заметил, что в глазах министра появился интерес.

— Если визит сорвется, проиграют все, — продолжал он.

— Прямо так и все? — поддел его Громыко, но уже не так строго.

— Кроме разве что Америки, — Стрелец больше не стеснялся. Он почувствовал, что дело сдвинулось с мертвой точки, и решил, что сделает все, чтобы привезти Истомину положительный ответ. — Но нам от этого лучше точно не станет.

— Не станет, — задумчиво повторил Громыко.

— В случае положительного исхода и нас, и европейцев ждет золотой век: изобилие на прилавках, рост доходов, массовое строительство жилья, разрядка… А для нас это еще и время для перевооружения, — Стрелец ввернул важный аргумент.

Проблема дефицита всего и вся была настолько актуальна, что из бытовой грозила перерасти в военно-политическую. В стране не хватало самого необходимого: выбор мыла ограничивался парой позиций, среди которых самыми популярными были «Земляничное» и «Красная Москва», а в сельской местности по-прежнему продолжали пользоваться «Хозяйственным». Еще хуже обстояло дело с продовольствием. Деликатесы шестидесятых на прилавках столичных магазинов сменились свиными головами и копытами. В шестидесятых у людей не хватало денег, а в семидесятых прибавилось наличных, но пропал товар. В народе даже ходил анекдот на эту тему:

'Встречаются двое приятелей, один из которых работает на скотобойне. Поговорили о том, о сем, после чего второй вдруг спрашивает:

— Вы что там у себя, скотину динамитом убиваете?

— С чего ты взял? — удивился тот.

— Так после забоя только головы да ноги остаются'.

Стрелец решил приберечь этот бородатый в ХХI веке анекдот для тестя.

* * *

Мирослава Семеновна Кацолапова ждала зятя, к приезду которого приготовила изысканный ужин. Поначалу она была против этого брака, считала Басова не самой лучшей партией для дочери замминистра. Все-таки парень из простой семьи, манерам не обучен. Мирослава Семеновна не имела ничего личного по отношению к молодому человеку, но слишком хорошо знала Альбину. Она опасалась, что разница в воспитании и опыте рано или поздно приведет к катастрофе и разводу, но муж настоял на своем. Мирослава Семеновна так до конца и не поняла, что особенного разглядел тогда в молодом специалисте Арсений Дмитриевич, но со временем согласилась с мужем.

С ее точки зрения, главным преимуществом Басова были несомненное трудолюбие и преданность семье. Жена замминистра замечала, что он нравится женщинам, и время от времени даже подозревала его в ветрености, но видела: дочь с ним счастлива, а внучка просто обожает отца.

Поворотный момент, который наступил в его карьере, — а она чувствовала, что этот экстренный вылет на родину и рандеву с самим Громыко будут иметь далеко идущие последствия, — мог стать либо волшебным пенделем, либо — полным крахом.

В очередной раз приоткрывая духовку, чтобы проверить, как там пирожки, она то и дело сбивалась на тревожные мысли о семье. Помощница по хозяйству — молчаливая деревенская девушка Зина — тщательно протирала хрусталь. Кацолаповой стоило немало времени и нервов научить домработницу правильно накрывать на стол, но зато теперь все ее подруги тихо заходились от зависти.

Когда Кацолаповы приглашали гостей, одной лишь сервировки было достаточно, чтобы произвести впечатление — настолько это было красиво, а все остальное уже не имело значения. Мирослава Семеновна копила этот опыт годами, начиная со специальных курсов при МИДе и заканчивая заграничными посольствами, где служил ее муж, а также, перенимая его от более продвинутых жен старших дипломатов. Все эти навыки она по мере возможности передавала дочери. Еще и поэтому Альбина так органично смотрелась на посольских приемах в Бонне: в ней чувствовались и природная стать, и семейная традиция.

Мирослава Семеновна посмотрела на часы: мужчины опаздывали. Чтобы занять себя и немного сбросить напряжение, она прошлась по комнатам. Жена замминистра не слишком любила их новое жилье в Плотниковом переулке, хотя квартира была просторнее, а сам дом считался более престижным. Куда больше ей были по душе их прежние апартаменты в знаменитом доме архитектора Жолтовского.

Там ее радовало все, начиная от необычной организации пространства: все квартиры выходили на одну сторону — либо на улицу, либо во двор. Правда, их жилище было угловым и располагалось в подъезде прямо под башней. Вместо привычных стен комнаты общего пребывания разделялись стеклянными перегородками в деревянных рамах. Когда Мирослава Семеновна раскрывала их, создавалось впечатление просторного бального зала. В таком антураже ее изысканная сервировка смотрелась совсем иначе — величественнее, что ли. Да и сам дом походил скорее на итальянское палаццо, нежели на современное жилье.

Их новый дом в Плотниковом построили накануне войны. Мирослава Семеновна еще помнила те времена, когда на этом месте стояла церковь Николая Чудотворца, и мысли о том, что они живут на поруганном святом месте, нарушали ее покой. Не то чтобы она отличалась глубокой религиозностью, но и атеисткой никогда не была. По этой причине после переезда в Плотников переулок женщина стала даже как-то тише, незаметнее. Жену замминистра слегка успокоило только новое увлечение: она занялась изучением истории разрушенного храма.

Церковь была построена в 1625 году. Поскольку возводили ее плотники — невероятно востребованные в те времена мастера, по имени которых и назвали арбатскую слободу, — первый храм представлял собой простое деревянное сооружение для нужд строительного цеха. Через полвека на его месте появилось каменное здание, а позже добавились многочисленные приделы и колокольня. Сам храм был небольшим, как сказали бы сейчас — семейным, рассчитанным на несколько десятков дворов. Существуют записи, подтверждающие, что ее прихожанином был маленький Александр Пушкин. Бывал здесь и Николай Гоголь, только уже в качестве крестного отца. Известный советский ученый, лауреат Сталинской премии Николай Бухгольц служил здесь алтарником. Судьба священнослужителей сложилась трагически. В двадцать девятом году церковь закрыли, через три года — снесли.

Мирослава Семеновна считала своим долгом собрать как можно больше сведений о разрушенном храме, его служителях и прихожанах. Она воспринимала эти изыскания как своего рода искупление. Муж не препятствовал, но попросил не афишировать увлечение.

Из прихожей послышались мужские голоса. «Вот, наконец, и они», — обрадовалась Мирослава Семеновна.

— Сенечка, Костя, я уже и не знала, что думать. Куда вы запропастились? — вместо приветствия запричитала она. — А ты, Костик, да на тебе же лица нет. Не спал уже почти сутки, да и голодный, поди…

— Мирослава Семеновна, — Стрелец так долго твердил про себя имя тещи, что справился с первого раза, — не беспокойтесь, все нормально. Правда! Я вот только, с вашего позволения, принял бы душ. Перелет в транспортнике напрочь лишает ощущения свежести.

— Зина, приготовь, пожалуйста, банные принадлежности для Константина Ивановича! — крикнула теща куда-то в глубину министерских апартаментов. — Костя, а может, хоть чайку сначала?

— Да нет, не стоит беспокоиться, я быстро!

— Специально к твоему приезду я сегодня приготовила фаршированного карпа.

Стрелец вздрогнул. Карп был единственной рыбой, которую он терпеть не мог. С чем бы его ни подавали, как бы ни украшали, карп пах Стрельцу тиной. И от этой вони его выворачивало наизнанку. «Такими темпами придется лечь спать голодным», — с сожалением подумал Стрелец.

Контрастный душ вернул советника к жизни. Он почувствовал себя обновленным и готовым к испытанию под названием «встреча с тещей». Стрелец вытащил из саквояжа нарядный пакет с подарками.

— Мирослава Семеновна, простите, пожалуйста, что скромно, но командировка экстренная, и у Альбинки совсем не было времени, чтобы купить что-то более существенное.

— Да что ты, брось! — теща с подозрением посмотрела на зятя.

Что-то она не замечала, чтобы Басов раньше волновался по поводу таких, как он считал, «мелочей», как подарки. Мирослава Семеновна распаковала нарядную бумагу и вытащила пакет, в котором лежала коробка с духами, элегантный шелковый шарфик и складной зонтик фирмы Knirps.

— Ах, ну что ты, скажи Альбиночке, что не стоило так беспокоиться! Но за зонтик спасибо, мой как раз пал жертвой стихии, — Мирослава Семеновна раскрыла его. Легкий, невесомый, с элегантным золотым узором на красном фоне, он был великолепен. — Вам и самим столько всего сейчас надо. Все-таки Таточка пошла в школу, ей теперь и спорт, и музыка нужна. А репетиторы стоят денег…

— Не переживайте, мы справляемся, — успокоил ее Стрелец.

— Да, кстати, Костя, твоя мама звонила на днях. Я сказала, что ты приезжаешь, и пригласила ее к нам.

Стрельцу стало не по себе. Все-таки мать есть мать — обмануть ее вряд ли удастся. Когда теща добавила, что Наталью Петровну не отпустили с работы, у него буквально отлегло от сердца.

— Жаль, — только и смог выдавить из себя Стрелец.

— Ну а что вы хотели! — на всю квартиру прогремел Кацолапов. — Май месяц, в школах горячие деньки… Экзамены, линейки, выпускные вечера. Будь я на месте Натальи Петровны, тоже не рискнул бы оставить такое хозяйство. Тем более что маму твою на должность назначили совсем недавно. Так что, зятек, не обижайся на нее…

— Как вы могли подумать… — Стрелец испытал невероятное облегчение. — Ну что, Мирослава Семеновна, кормить зятя будете? Я и вправду проголодался.

Теща пригласила мужчин в столовую. В центре просторной и светлой комнаты стоял массивный круглый стол. Ровно по центру над ним висела дивной красоты хрустальная люстра. Стрелец засмотрелся на этот шедевр интерьерного искусства. «Baccarat» — не иначе!' — пронеслось в голове. Продукция этой французской мануфактуры в родном времени Стрельца стоила больших денег. И далеко не каждый олигарх решался на подобное приобретение. А тут — в простой советской квартире! «Пожалуй, с „простой“ — это перебор», — мысленно поправил он сам себя.

На накрахмаленной скатерти стояли тарелки из тончайшего английского фарфора, серебряные приборы лежали рядом в строгом порядке. Домработница Зина принесла закуски: мясную нарезку, бутерброды с икрой и заливное из языка.

Арсений Дмитриевич налил им по рюмке ледяной водки. После всех перипетий дня она оказалась как нельзя кстати.

— Не стесняйся, зятек! Возьми хрен, наша Зинка делает лучшее заливное в Москве, — предложил тесть.

Стрелец попробовал язык.

— Вынужден признать, Арсений Дмитриевич, не зря вы похвалили свою помощницу.

— А то! — Кацолапов любил, чтобы у него было все самое лучшее.

— Как там Таточка? — поинтересовалась теща.

— Нормально, скучает, хочет на лето к вам на дачу.

— Так приезжайте, мы вам всегда рады.

— Вы же знаете, Альбина предпочитает море. Так что не знаю, получится ли…

За размеренными семейными разговорами он и не заметил, как подошло время главной изюминки меню. Зинаида принесла длинное блюдо с фаршированной рыбой, услужливо разложила ее по тарелкам. Запахло карпом и тиной. Стрельца замутило. Он всерьез испугался, что оконфузится.

Вдруг откуда-то из недр апартаментов донесся резкий телефонный звонок.

— Вертушка! — Кацолапов подорвался из-за стола. — Смотри, Костя, не ровен час, останешься без своей любимой фаршированной рыбы!