ГЛАВА 4
ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ПЕРЕЛЕТ
У советника-посланника все валилось из рук. То, что Басова экстренно командировали в Москву, а он, Ледников, не знал об этом ничего, было настоящим ЧП. Его личным, персональным провалом. «Ну, нет, тут вы не угадали! — взвился Юрий Антонович. — Мы еще поборемся».
Он достал из внутреннего кармана пиджака письмо, адресованное одному из главных кремлевских оппонентов новой восточной политики. Несколько раз перечитав текст, Ледников пришел к выводу, что времени на отправку и ожидание ответа у него почти не осталось. Предстояло найти способ связаться с Михаилом Андреевичем так, чтобы Кузнецов ни о чем не узнал — во всяком случае, в ближайшие пару суток. А там, глядишь, резиденту станет уже не до Ледникова.
Юрий Антонович решил действовать на опережение. Он лихорадочно перебирал в памяти друзей и знакомых, служивших в Европе, надеясь найти того, кого можно использовать в качестве «почтового ящика». Прежде всего Юрий Антонович вспоминал должников — людей, которым помог продвинуться по служебной лестнице или поддержал в спорной ситуации. Он искал тех, кто жестко придерживался консервативных взглядов, не разделял новомодных устремлений к разрядке, или тех, на кого имел компромат. А таких за годы службы накопилось немало.
Записная книжка Ледникова напоминала шифровальный блокнот: она пестрела сокращениями, кодами и понятными одному ему пометками, в которых телефонные номера представляли собой лишь незначительную часть информации. Он не мог обратиться к коллегам ни здесь, в Бонне, ни в Вене, ни в Лондоне, хотя там было к кому. Все советские загранучреждения находились под тотальным контролем КГБ и местных спецслужб. Обойти это препятствие Ледников никак не мог.
И тем не менее он, кажется, нащупал выход. Получится громко, но эффективно.
Юрий Антонович решил сыграть на страхах поляков. В корпункте главного польского информационного агенства ПАП служил его старый знакомый Лешек Канцерович. К журналистике тот имел весьма отдаленное отношение. Впрочем, это не было секретом ни для немцев, ни для советских. Работа под дипломатическим или журналистским прикрытием в семидесятых годах была весьма распространенной практикой, и поляки не являлись исключением.
Юрий Антонович познакомился с Канцеровичем в пятьдесят шестом. Это были горячие деньки! Польские товарищи тогда решили, что изобрели свой собственный «польский путь» к коммунизму, и попытались вернуть к власти Владислава Гомулку. В Москве это восприняли как бунт. Однако, как бы «кукурузный» Никита ни сотрясал воздух, поляки взяли свое. Гомулка снова стал Первым секретарем ПОРП, а маршал Рокоссовский, до этого занимавший пост министра обороны Польской Народной Республики, отправился домой. Поднятые по тревоге советские войска вернулись в казармы.
Позже их пути пересеклись в Хельсинки, на консультациях по подготовке общеевропейского совещания, и старые связи возобновились. Канцерович, как и двадцать лет назад, оставался сторонником жесткой изоляции соцлагеря и догматической приверженности принципам марксизма-ленинизма. «Положа руку на сердце, — подумал Ледников, — больше всего этот поляк боится потерять бывшие немецкие земли, которые его страна при содействии Советского Союза получила по итогам Второй мировой войны».
Корпункт ПАП, как и большая часть других дипломатических и журналистских представительств, находился в Бад-Годесберге, на Кельнерштрассе, 64. Юрий Антонович знал, что Лешек Канцерович обычно обедает в ресторане «Тульпенфельд». Это было культовое место для бизнес-ланчей: рано или поздно здесь можно было встретить любого, даже самого недоступного персонажа. Канцерович, несмотря на нелюбовь к этой супермодной, но бездушной «стекляшке», каждый день ровно в половине первого занимал свой столик в середине зала. Главным блюдом для поляка был вовсе не шницель с картофельным салатом, а чужие разговоры. За обедом чиновники из близлежащих правительственных зданий становились куда болтливее — главное знать, в каком месте и в какое время нужно оказаться. Ледников решил использовать старого знакомого втемную. Если, конечно, получится.
Ровно без четверти час советник-посланник зашел в «Тульпенфельд». Густая немецкая речь время от времени перебивалась репликами на французском или английском. Накурено было так, что воздух, казалось, состоял не столько из кислорода, сколько из табачного дыма, но это являлось общим правилом — особенно для заведений, где собирались преимущественно мужчины. Канцерович, как и предполагалось, сидел на своем месте.
— Дорогой друг, — Ледников подошел к столику, за которым обедал поляк. — Не против, пообедать в моей компании?
— О, Юрий! Что-то долго ты собирался. Я, право слово, ожидал увидеть тебя еще на прошлой неделе, — ответил Канцерович.
— Это почему же? — удивился Ледников.
— Слышал, ты попал в немилость…
— Вот же чертов город! — не сдержался советский дипломат. — Не успеешь подумать, а весь Бонн уже в курсе.
— Что поделаешь, все мы тут собрались, чтобы поживиться чужими секретами, а в этом месте их больше, чем где-либо в Европе. Во всяком случае, сегодня. — Канцерович посмотрел собеседнику в глаза. — Говорят, твоя жена сходила не в ту библиотеку…
Юрий Антонович понял, что втемную не получится. Если дела пойдут так и дальше, то втемную скоро будут использовать его самого.
— «И на старуху бывает проруха», — Юрий Антонович ответил известной поговоркой.
— Вот уж не думал, что твоя суровая супруга так опростоволосится, — продолжал поляк.- Я, признаться, всегда был уверен, что с этой стороны подвоха не будет.
— Смеется тот, кто смеется последним, — хмуро бросил Ледников.
— Если без шуток, то я желаю тебе удачи. Все эти новомодные деятели разрядки сами не понимают, что творят, — махнул рукой Канцерович.
— Ситуация не такая однозначная. Эти, — советский дипломат едва заметным движением глаз указал на зал, — требуют от Леонида Ильича признать протекторат ФРГ над Западным Берлином. — Так что все еще может перевернуться в обратную сторону.
— Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь!
— Политбюро никогда не пойдет на это!
— Серьезно? Как мне кажется, очень трудно повернуть вспять то, что уже признано всем миром, — возразил Канцерович. — Если бы не договор семидесятого года, я бы еще увидел какие-то шансы для отката. А так… маховик запущен. Слишком большие деньги и слишком большие интересы на кону.
— Ну, это мы еще посмотрим!
— Юрий, раскрой глаза. Уже Америка встала в очередь за Германией. А ты говоришь: «Посмотрим». Все хотят дешевый советский газ. Просто немцы оказались первее. И что бы они там ни мутили, я воспринимаю это как пробный камень… Или у вас все хуже, чем я думаю? — Канцерович пристально посмотрел на советского дипломата.
«Вот ведь мерзавец, и откуда он только знает», — подумал Юрий Антонович, но вслух этого говорить не стал. Его терпение было на пределе, а гордость — основательно задета.
— И что… польским коммунистам будет все равно? — высокопарно спросил он. — Сначала они оттяпают Западный Берлин, а потом захотят вернуть Силезию, Померанию и что там еще вам досталось?
— Юрий, не смеши меня, никто ничего не оттяпает, во всяком случае, у нас. А судьба Западного Берлина — это вопрос времени. Ракетами людей не накормишь. А с остальными товарами и у нас, и у вас дела обстоят похуже, чем у них. Давай ближе к делу: какую услугу я могу тебе оказать? Или ты просто хотел прокачать нашу позицию?
— Польша сильно потерпела во время Второй мировой войны…
— Тебя интересует, чтобы мы озвучили эти опасения в прессе? Или это между нами? — уточнил поляк.
— В печати!
Поляк задумался.
— Ладно, Юрий. Не знаю, для чего тебе это нужно. Но мы все равно ничего не изменим. Я могу тебе организовать одну-две заметки в маргинальной прессе, но на широкую дискуссию не рассчитывай. Мы свои интересы отстаиваем за закрытыми дверями и при выключенных микрофонах.
Альбина Басова собирала дочку на репетицию пионерского концерта, приуроченного к приезду Леонида Ильича Брежнева. Школьников ждали в посольском актовом зале. Девочка капризничала. Больше всего ее беспокоила буря за окном.
— Мама, мамочка, ну пожалуйста, — взмолилась Таточка, — ну почему ты не хочешь, чтобы я надела новые босоножки⁈
— Доченька, посмотри в окно! — ласково сказала Альбина. — Ты видишь, какой шторм! Непонятно, как добираться до посольства даже в резиновых сапогах, а ты хочешь в босоножках…
— Но мы же на машине… — не сдавалась девочка.
— Таточка, пока мы добежим до машины, от твоих новых босоножек останутся только воспоминания, а у тебя появится бронхит.
— Ну мамочка! — в глазах девочки заблестели слезы.
— Таточка, если ты заболеешь, то вообще не увидишь Леонида Ильича.
Девочка задумалась. Представив, как ее одноклассники встречают Брежнева, а эта задавака Зинка Томикова вручает ему букет, пока она сама сидит дома с замотанным горлом, Танюша разрыдалась по-настоящему.
— Маленькая моя, — Альбина крепко обняла дочку, — ну не стоят эти босоножки твоих слезок! Давай, успокойся, и будем собираться потихоньку.
— Н-е-т… — ситуация полностью вышла из-под контроля. — Н-е-т… Не буду!
— Ну хочешь, возьмем с собой твои босоножки? — Альбина была готова на все, лишь бы только дочка успокоилась.
В теплых объятиях матери девочка потихоньку затихла. «Вот что за день такой сегодня! Все покатилось вверх тормашками, — подумала жена советника Басова. — Костику — нелетная погода, Таточке — резиновые боты, мне — детские слезы». Ей захотелось махнуть на все рукой, залезть с дочкой под одеяло и читать ей сказки до самого вечера. Но это было невозможно.
Семьи советских дипломатов были жестко вовлечены в общественно-политическую жизнь посольства. Абсолютно все — даже такие маленькие дети, как их с Басовым доченька. Торжественные линейки, политинформации, концерты, конкурсы, выпуск стенгазет, дни юных химиков, физиков и Бог знает кого еще.
Сказать, что учебный процесс налажен идеально, было нельзя. Посольство и само теснилось в старом отеле, поэтому учебные классы оказались разбросаны и порой находились даже в жилых помещениях. Однако для торжественных мероприятий детей всегда собирали в главном здании дипмиссии.
На той самой сцене, где совсем недавно разразился скандал с женой Ледникова, двадцать второго апреля — к очередному юбилею Ленина — Таточку приняли в октябрята. Под звуки «Взвейтесь кострами, синие ночи» симпатичный парнишка из 5-го «Б» по традиции приколол рубиновую звездочку на ее школьную форму. Счастливы были все: и дети, и родители. «И вот сегодня такая непруха!» — Альбина ласково провела рукой по волосам девочки.
— Ладно, доченька, поплакали и хватит. На улице ливень, так ты решила еще и дома сырость развести! Пойдем, я заплету тебе косички, — женщина посмотрела на часы. — А то опоздаем.
Она усадила Танечку около трюмо, достала свою любимую массажную щетку и стала аккуратно расчесывать длинные белокурые волосы.
— Ах ты моя златовласка! — нежно мурлыкала Альбина. — Я сделаю тебе самую красивую прическу, твои подружки обзавидуются…
Таточка совсем притихла. Альбина осторожно разделила волосы на пробор и заплела две тугие косички. Она порылась в верхнем ящике трюмо и вытащила оттуда коробку с капроновыми бантами. Жена советника уже примерилась вплести в косички нарядную ленту, но, бросив быстрый взгляд на бушующую за окном непогоду, вовремя остановилась.
— Знаешь что, доченька, — предложила она, — а что если вместо бантов мы украсим твою прическу заколочками?
— Мама, но все же будут с бантиками! — возразила дочь.
— Не спорю. А теперь представь, как эти банты будут выглядеть, если на них попадет дождь.
— Я надену капюшон…
— Конечно, ты его наденешь. Но под ним капрон погнется и сомнется, а заколочки останутся на своих местах. Смотри, какие красивые я купила на прошлой неделе.
Таточка с любопытством рассматривала элегантные пластиковые заколки. Чего здесь только не было: и французские защелки разных геометрических форм, и классические костяные гребни, и нарядные зажимы для волос со стразами — целое сокровище! Она сначала растерялась от такого выбора, но потом решила остановиться на голубых автоматах в виде волны.
— Можно эти? — она посмотрела матери в глаза.
— Какие хочешь, — ответила та. — Сегодня твой день.
Арсений Дмитриевич Кацолапов с нетерпением ожидал зятя на военном аэродроме Чкаловский. Басов опаздывал. Как назло, именно сегодня природа сыграла с ними злую шутку, внеся суету в запланированный график. Для людей такого ранга, как Кацолапов, там был организован специальный депутатский зал — своего рода бизнес-ложа — с тяжелой дубовой мебелью, кожаными диванами, официозными ковровыми дорожками, портретами членов Политбюро на стенах и уголком правительственной связи. Самым приятным элементом интерьера, пожалуй, оставался специальный буфет.
Несмотря на то что правительственные борта принимались в основном в Шереметьеве или Внукове, в особых случаях, когда требовалось сохранить максимальную секретность, использовали Чкаловский.
Замминистра заказал себе пару бутербродов с икрой, бутылочку «Боржоми» и стакан дефицитного по тем временам индийского чая без примесей. В отличие от предназначенного для основной массы населения «Чая со слоном» в картонной пачке, этот не купажировали с дешевым грузинским или краснодарским листом. Горячий напиток подали в граненом стакане, помещенном в серебряный подстаканник с атрибутами и символами революции на нем. Подчеркнуто вежливая буфетчица в строгом белоснежном фартуке и с накрахмаленной кружевной наколкой в пергидрольных волосах изо всех сил старалась угодить высокопоставленному начальнику.
От перекуса поднялось настроение, да и время побежало быстрее. Вскоре к Кацолапову поспешил оперативный дежурный штаба дивизии. Он лично хотел доложить обстановку:
— Арсений Дмитриевич, борт сел, заруливает на стоянку. Проводить вашего гостя в зал? — спросил майор.
— Не стоит, я сам его встречу, — ответил Кацолапов, — благодарю за помощь.
— Всегда к вашим услугам, — отчеканил дежурный.
Арсений Дмитриевич по широким гранитным ступенькам спустился вниз прямо на открытый перрон, с которого открывался отличный вид на все летное поле. Его служебная Волга уже ждала внизу. Через несколько минут Кацолапов увидел зятя. Тот торопливо спускался по неудобному трапу, который внешне походил на телескопическую лестницу.
Перелет из Берлина на АН-24Т в определенном смысле превзошел ожидания Стрельца. Это был отличный борт для перевозки грузов, но не пассажиров. В салоне стоял страшный шум из-за рева двух турбовинтовых двигателей, а иллюминаторов почти не было. Это слегка расстроило советника: он надеялся рассмотреть, как выглядела восточная Европа за десять лет до его собственного рождения. Но, как оказалось, не судьба!
Внутри грузового отсека был оборудован достаточно скромный пассажирский блок на несколько кресел. За спиной высилась фанерная перегородка. Какой груз прятался за ней, Стрелец интересоваться не стал. Симпатичный белобрысый бортмеханик выдал ему офицерский сухой паек в картонной коробке. Тот состоял из говяжьей тушенки в жестяной банке, галет, паштета, плавленого сыра и сахара. Стрелец покрутил банку с тушенкой в руках: никакого намека на ключ-кольцо, с помощью которого в его времени открывали подобные консервы, он не обнаружил. Там вообще ничего не было — только гладкое жестяное дно.
Не то чтобы он был голоден, но на борту было так холодно, что хотелось согреться любым способом. Из доступного оставались только еда и чай. Он растерянно посмотрел на механика. Парень рассмеялся.
— Товарищ дипломат, не менжуйтесь, — весело заметил паренек. — Сейчас открою.
Он вытащил из летного комбинезона видавший виды нож-открывалку и быстро вскрыл жестянку, после чего протянул ее Стрельцу. Сразу запахло мясом, перцем и лавровым листом.
— Спасибо, — вежливо ответил советник. Сверху на поверхности тушеного мяса застыли кусочки белого жира.
— Придется есть холодным, — равнодушно пожал плечами бортмеханик. — В воздухе нам запрещено пользоваться нагревательными приборами. А вот горячего чайку я вам сейчас принесу.
— Буду очень признателен, — ответил дипломат, ежась от холода.
Собираясь в дорогу, он опрометчиво не послушал жену и не взял с собой теплый пуловер, который Альбина всеми силами пыталась впихнуть ему в портплед. Сейчас эта вещь была бы очень кстати.
— Как вас зовут? — поинтересовался Стрелец.
— Алексей, — коротко ответил тот.
Гул моторов не располагал к долгому разговору.
— Вот ваш чай, — механик протянул пассажиру алюминиевую кружку.
Стрелец едва не обжегся: от кипятка металл мгновенно раскалился.
— У вас всегда так холодно? — осторожно поинтересовался он.
— Так транспортник, что вы хотели⁈ — удивился парень. — Эти ваши кресла только утром прикрутили. Специально под вас. А так, нашим постоянным пассажирам — ящикам да коробкам — абсолютно все равно, какая температура на борту. А вы что, впервые летите на «Фантомасе»?
— Да вот как-то… — Стрелец неопределенно покрутил головой.
— Кстати, «горшок» — за шторкой в хвосте, — добавил авиатор. — Но… не советую!
— Почему?
— Ну, как вам сказать.
— Да уж говорите, как есть, — попросил Стрелец.
— Ну, это мало чем отличается от обычного ведра с крышкой, выставленного на сквозняк…
К моменту посадки Стрелец так основательно промерз, что предстоящая встреча с тестем уже не сильно тревожила его. «Если я перенес этот дубак, — подумал советник, спускаясь по импровизированному трапу, — справлюсь и с Арсением Дмитриевичем!»
— Ну что, зятек, живой! — радостный баритон Кацолапова вывел Стрельца из легкого ступора. — Ничего себе не отморозил⁈
Советник судорожно зевал, пытаясь восстановить давление и избавиться от заложенности в ушах.
— Спасибо, что встретили! — нейтрально ответил он.
— Да не ори ты так, — рассмеялся Арсений Дмитриевич, поощрительно похлопывая зятя по плечу. — Сейчас сядем в машину, Петя включит печку, не заметишь, как согреешься.
В салоне новенькой министерской Волги пахло синтетической кожей и табаком. «Только не это, — подумал Стрелец. — Если тесть сейчас закурит, меня точно вывернет наизнанку!»
— Здравствуйте, Константин Иванович! — обратился к Стрельцу водитель. — Как долетели?
— Вашими молитвами, — ответил дипломат. — Замерз как собака…
— Сейчас поддам тепла, вмиг согреетесь.
— Спасибо.
Стрелец с ужасом смотрел, как Кацолапов вытаскивает из кармана зажигалку и пачку сигарет.
— Арсений Дмитриевич, не надо, — попросил он тестя.
— В смысле? — не понял замминистра.
— Не переношу…
— Что именно ты не переносишь? Сигареты наши отечественные?..
— Табачный дым, — Стрелец посмотрел в глаза родственнику. — После приступа. Совсем вкус к табаку отбило. Даже отвращение появилось.
— Вот это номер!
Стрелец наблюдал за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Кацолапова. Было очевидно, что в нем соперничают два стремления: закурить, потому что этого требовал организм, или сделать это, чтобы указать зятю на его место. Но Арсений Дмитриевич не был бы собой, если бы не учитывал все обстоятельства. Ему было жизненно важно, чтобы предстоящая встреча советника с министром иностранных дел прошла безупречно. От этого зависела и его собственная аппаратная позиция.
— Чего не сделаешь ради родного человека! — грозно произнес он и засунул сигарету обратно в пачку. — Так что, Альбинка и «Marlboro» мне не передала?
— Плохо вы знаете свою дочь! Хоть командировка и была спонтанной, но… — Стрелец вытащил из дорожной сумки два блока дефицитных в СССР сигарет.
— Молодец доча! Вся в меня!
Стрелец так и не понял, кому предназначалась эта похвала: его жене или самому Кацолапову.
— Так что тебя пригнало в Москву? Да еще так срочно? — тесть перешел к делу.
— Не могу сказать, — Стрелец развел руками.
— Да не бойся ты… Здесь — чисто.
— И тем не менее, — упорствовал советник.
— Ладно.
— Мне бы душ принять, — заметил Стрелец.
— Душ твой выпал в Бонне в виде осадков, — пошутил замминистра. — Сначала к Андрею Андреевичу! Это не обсуждается. И так опоздали…
Обогнув министерскую высотку со стороны Глазовского переулка, они въехали во внутренний дворик. Дежурный по блоку руководства распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь, и Кацолапов со Стрельцом вошли в здание.
Стрелец с нескрываемым интересом осматривался по сторонам. Интерьер вестибюля был выполнен в строгом монументальном стиле. О таком качественном сталинском ампире он только читал, а увидел впервые. Все выглядело очень строго, величественно и очень дорого: полированный мрамор на стенах, толстые гранитные плиты на полу. Новенькая ковровая дорожка фиксировалась идеально начищенными латунными штангами. С украшенного лепниной потолка свисала огромная бронзовая люстра с матовыми плафонами в виде факелов. Она давала теплый, желтоватый свет.
Стол дежурного офицера КГБ располагался так, чтобы не бросаться в глаза посетителям. Рядом стояли два кресла. Стрелец взглянул на настенные часы в деревянном корпусе: без четверти шесть. Шахту старомодного лифта запирали распашные двери, мастерски выполненные из ценных пород дерева. Полукруглый циферблат со стрелкой показывал, на каком этаже сейчас находится кабина.
Незаметная лифтерша распахнула створки, приглашая зайти в кабину. Внутри приятно пахло полиролью. Из роскошного хрустального зеркала, украшавшего заднюю стенку, на Стрельца смотрел слегка взъерошенный и сильно уставший мужчина. Он поставил «дипломат» на пол и стал спешно приглаживать волосы. «Вот уж никогда бы не подумал, что буду встречаться с самим Громыко, — мысленно обратился к самому себе Стрелец, — но еще меньше я ожидал, что явлюсь к нему на прием в таком непрезентабельном виде!»