ГЛАВА 18

СТРЕЛЕЦ СПАСАЕТ ФУРЦЕВУ

Звонок Серафимы Павловны, конечно, встревожил советника, но не испугал. Он подумал о том, что главное в данной ситуации даже не то, что она произошла, а то, что Серафима Павловна выбрала для своего звонка очень удачный момент. Первое время в теле советского политического советника Константина Басова, куда он попал по воле судьбы, Стрелец не уставал удивляться, как мало внимания в Советском Союзе и в его посольстве уделяют маркетингу и рекламе. Он вспомнил, как в его родном веке крупные транснациональные корпорации бились за право стать титульными спонсорами любого мало-мальски значимого события, вливая в пиар миллионные бюджеты.

Эти привычные для ХХI столетия инструменты у его коллег вызывали сильную эмоциональную реакцию и полнейшее отторжение. В семьдесят третьем году в СССР слово «маркетинг» ассоциировалось исключительно с буржуазным разложением, а на Западе оно только-только оформлялось в ту агрессивную религию, которой станет позже.

Единственная сфера, в которой применялась подобная практика в Советском Союзе, была далека от бизнеса и торговли, а имела самое непосредственное отношение к идеологии. Искусство политического плаката и транспаранта процветало, правда нельзя было сказать, что нравилось Стрельцу.

В голове советника созрел план. Он открыл дверь конференц-зала.

Немецкие партнеры терпеливо ожидали советского дипломата.

— Константин Иванович, — взволнованно поинтересовался доктор Герхардт, — надеюсь, ничего страшного не произошло. Как, наверное и большинство людей, я не люблю срочных звонков.

— Доктор Герхардт, — Стрелец посмотрел собеседнику в глаза, — кажется, на этот раз все наоборот и, несмотря на срочность, у меня появилась возможность предложить вам кое-что дополнительно.

— Вот как!

Стрельцу очень нравилось, как немцы выражают свое удивление. Обычно спокойные и уравновешенные это свое «Вот как!» они все без исключения произносят с особым эмоциональным порывом. Вот и доктор Герхардт не подвел. Настроение начало подниматься. Стрелец был уверен: он никому не позволит сорвать высокий саммит, опубликовав снимки голодных советских артистов.

Менеджеры из Mannesman мыслили категориями тонн стали, диаметров труб и графиков отгрузки. Они были гениями производства, но оставались консерваторами в вопросах продвижения своего бренда. Именно на этом Стрелец и решил сыграть.

— Приношу свои извинения, господа, — заговорил Стрелец, слегка наклонив голову. — Дипломатическая служба, как вы понимаете, полна неожиданностей. Дела в Бонне накануне такого значимого события требуют, чтобы я всегда был на связи. Но давайте вернемся к нашей повестке. Мы остановились на программе для Степана Яковлевича Дамбицкого.

— Разумеется, господин советник, — доктор Герхардт благосклонно кивнул, пересматривая свои записи. — Мы зафиксировали ваши пожелания относительно сокращения презентации гидравлических стендов. Мы покажем господину члену Политбюро только испытания шва под максимальным давлением. Это займет не более пятнадцати минут.

— Отлично, — Стрелец открыл свой блокнот и что-то записал, делая вид, что фиксирует договоренность. Затем он отложил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Герхардта с легкой, доверительной улыбкой, какую обычно используют топ-менеджеры перед тем, как предложить партнеру разделить прибыль. — Знаете, доктор Герхардт, пока я шел по вашему великолепному коридору, я думал о том, насколько масштабно и монументально здание, в котором мы находимся. Эти стальные трубы-опоры… Концерн Mannesman — это синоним нерушимой надежности.

Герхардт едва заметно улыбнулся. Комплименты в адрес концерна всегда ложились на благодатную почву немецкой гордости.

— Благодарю вас, господин Басов. Мы по праву гордимся нашей историей и нашими инженерами.

— Именно поэтому, — голос Стрельца стал чуть тише, даже вкрадчивее, — я хочу предложить комбинацию, которая позволит вашему предприятию получить от грядущего визита советской делегации не просто контракт, а беспрецедентный репутационный выигрыш.

Двое помощников Герхардта, до этого не проявлявшие особой инициативы и тихо сидевшие с одинаковыми фирменными блокнотами, синхронно подняли головы. Сам доктор Герхардт замер, не донеся чашку до губ.

— Я внимательно вас слушаю, господин советник, — медленно произнес он, ставя кофе на стол. — Какого рода выигрыш вы имеете в виду?

— Предлагаю посмотреть на вещи шире, господа, — Стрелец подался вперед, опершись локтями о стол и соединив кончики пальцев. — Прямо сейчас в Дортмунде открываются Дни Советского Союза. Это событие года в культурной жизни обеих наших стран. Туда съезжаются сотни международных журналистов. Репортеры из Die Welt, Frankfurter Allgemeine, корреспонденты французских и американских агентств, съемочные группы телевидения ARD. Все они будут освещать не только мастерство нашего балета, театрально-спортивное шоу, выступление оркестра Гостелерадио или фотовыставку, посвященную пятидесятилетию СССР. Они приехали ловить дух «разрядки». И, конечно, будут пристально следить за каждым шагом советской делегации, в целом, и товарища Дамбицкого, в частности. За контактами с промышленной элитой Рура. То есть — с вами.

Герхардт утвердительно кивнул. Его аналитический ум мгновенно начал анализировать слова советника.

— Подписание нашего соглашения о поставках ваших уникальных труб, — продолжал Стрелец, — это важнейшая веха сделки «газ — трубы». Но для широкой публики сухие цифры в контрактах — это скучно. Акционеры на биржах, — в нем заговорила привычная практика из XXI столетия, — реагируют не на объемы, сначала они реагируют на образ, на картинку, на то, что сейчас… в Америке называют public relations. Мы предлагаем концерну Mannesman сделать прорывной шаг и выступить в качестве Генерального индустриального спонсора и официального хозяина культурной программы в Дортмунде.

В конференц-зале повисла тишина. Было слышно, как гудит кондиционер. Немцы переглянулись. Концепция спонсорства культурных мероприятий со стороны тяжелой сталелитейной индустрии для семьдесят третьего года выглядела как абсолютный авангард.

— Генеральный спонсор? — доктор Герхардт нахмурился. — Но, господин Басов, наши бюджеты на рекламу строго регламентированы. Мы даем объявления в специализированных металлургических вестниках, мы участвуем в промышленных выставках в Ганновере… Зачем сталелитейному гиганту спонсировать балерин? В данном случае наш клиент — Министерство внешней торговли СССР, а не любители оперы в Вестфалии.

Стрелец усмехнулся. Реакция немца была предсказуемой для человека его эпохи. Советник выдержал театральную паузу, давая сомнениям Герхардта оформится, а затем применил прием из бизнес-практики будущего.

— Доктор Герхардт, если позволите. То, что вы сейчас изложили, — это категории вчерашнего дня, — заметил он. — Кто ваши настоящие оппоненты в борьбе за новые рынки и влияние? Политики в Бонне, которые до сих пор с опаской смотрят на Восток. Оппозиция ХДС/ХСС, которая только и делает, что обвиняет канцлера Брандта в чрезмерных уступках Москве. Ваши собственные акционеры, которые боятся долгосрочных рисков. Если пресса преподнесет подписание нашего контракта как сухую чиновничью сделку, оппозиция тут же поднимет вой о «газовой зависимости от Советов». Но если Mannesman элегантно перехватит инициативу и развернет в дортмундском «Вестфаленхалле» масштабную, красивую программу корпоративного гостеприимства… Это в корне изменит правила игры.

— Что конкретно вы предлагаете под «программой корпоративного гостеприимства»? — прищурился Герхардт. В нем проснулся коммерческий интерес.

— Концерн берет на себя полное обеспечение всей ресторанной и кейтеринговой потребности для участников фестиваля и международной прессы на всю неделю Дней СССР, — Стрелец развернул блокнот, словно сверяясь с заранее утвержденным планом. — Ваши структуры организуют в холлах «Вестфаленхалле» и в местах размещения артистов брендированные зоны. Превосходная вестфальская кухня, отличное немецкое обслуживание.

— Предположим.

— Для вас — это не такие значительные суммы, тем более вы легко спишете их по графе представительских расходов, уменьшив налогооблагаемую базу. А для прессы это будет выглядеть как грандиозный, красивый жест немецкого бизнеса. Представьте себе заголовки: «Рукопожатие стальной индустрии Рура и великого русского искусства». Вы покажете всему миру, что Mannesman — это не просто завод, это дальновидный партнер, который строит мосты будущего. Акции вашего концерна на Франкфуртской бирже взлетят еще до того, как господин Дамбицкий поставит свою подпись на итоговом документе.

Доктор Герхардт откинулся в кресле, глядя на Стрельца с нескрываемым удивлением. Советский дипломат только что разложил перед ним безупречную, чисто капиталистическую схему рекламной кампании высшего пилотажа. А еще говорят, что эти русские закостенели в догмах марксизма-ленинизма!

— Сколько там человек? — топ-менеджер перешел к практической части вопроса.

— Да всего-то шесть сотен наших и около двухсот журналистов со всего мира, — невозмутимо ответил Стрелец.

Немец быстро прикинул в уме: стоимость недельного питания для восьмиста человек через их собственные продовольственные каналы в Эссене и Дортмунде — это ничто по сравнению с многомиллионной стоимостью трубного контракта. Эффект же от такой рекламы в прессе, особенно накануне визита Брежнева, обещал быть колоссальным. Это начисто выбивало козыри из рук критиков новой восточной политики.

— Господин Басов… — доктор Герхардт покачал головой, на его губах появилась широкая улыбка человека, который понял, что ему предлагают беспроигрышный вариант. — Вы меня удивили. А я думал, что это уже невозможно. Вы мыслите как американский бизнесмен нового поколения, а не как советский дипломат. Это… Мы принимаем ваше предложение. Конечно, если бы вы сделали это предложение заранее, мы бы успели лучше подготовиться.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил удовлетворенный советник.

Стрелец закрыл свой блокнот. Напряжение, державшее его с момента звонка Серафимы Павловны, окончательно спало. Проблема была решена чисто и красиво. Голодного бунта не будет. Напротив, советские артисты всю неделю будут питаться по высшему разряду за счет принимающей стороны, а Минкульт в Москве даже не поймет, как его провал превратился в дипломатическую победу советского посольства в Бонне.

* * *

Спустя двое суток после успешных переговоров в Дюссельдорфе BMW Стрельца плавно катил по центральным улицам Дортмунда. Город было не узнать. Серый, индустриальный оплот Рура буквально утопал в огромных фестивальных транспарантах. На каждом шагу красовались яркие афиши Дней СССР, фотографии Плисецкой и реклама молодой молдавской певицы Софии Ротару. Такого количества советских флагов в Федеративной Республике Стрелец еще не видел. Капиталистическая Германия на неделю превратилась в главную сцену советского искусства.

Альбина, прильнув к окну, завороженно разглядывала праздничную суету. Ее — настоящую столичную девочку — интересовала исключительно культурная программа.

— Костик, посмотри, какая очередь собралась у касс «Вестфаленхалле»! — восхищенно говорила она, поправляя солнцезащитные очки.

— Альбина, да сними ты эти дурацкие очки, солнца сегодня не будет, — поддел ее Стрелец. — Видишь, дождь собирается!

— Костик, вот не надо, мне так нравится, — упрямо отвечала она. — Посмотри лучше по сторонам, вон люди спрашивают лишний билетик. Сбавь, пожалуйста, скорость. О, вижу, немцы рвутся посмотреть «Солярис». После показа будет встреча с артистами.

— Да, я видел, Банионис и Бондарчук в составе делегации.

— А Тарковский?

— Сомневаюсь. По-моему, он невыездной.

— Костя, — Альбина требовательно посмотрела на мужа. — Я тоже хочу в кино.

— Милая, я постараюсь. Но все будет зависеть от того, как быстро я справлюсь со своими делами.

— Ты очень постараешься! — Альбина была непреклонна. — Ох, смотри… Эти белые шатры с логотипами Mannesman прямо у входа? Твоя работа? Молодец!

— Моя, — Стрелец был горд тем, что ему удалось провернуть эту внезапную комбинацию. — Но если кто и молодец — так это доктор Герхардт. Организовать эту программу гостеприимства всего за сутки — притом, что немцы все предпочитают планировать загодя, — это то еще дело.

— Я бы на твоем месте не стала преуменьшать собственные заслуги, — жена пристально посмотрела на него. — Если бы ты до всего этого не додумался, сейчас бы такой грандиозный скандал стоял. Вместо встречи Генсека, половине посольства пришлось бы собирать чемоданы! Надо непременно рассказать папе. Пусть отметят. Костя, а как тебе вообще это пришло в голову? — она сделала широкий жест рукой.

— Да как тебе сказать, — скромно ответил он. — Серафима Павловна позвонила в самый разгар переговоров. Сначала я подумал: как это все некстати, а потом решил, что все совпало не просто так. И сделал предложение немцам. Они за него ухватились.

— Вот, Басов, понимаю, за что тебя так любит мой папа!

— А ты? — он погладил ее по руке.

— Я? Я — само собой! Смотри — Толя Томиков!

С чрезвычайно довольным выражением лица советник по культуре Анатолий Ильич Томиков инспектировал шатры гостеприимства, как будто это была его собственная идея и заслуга. Стрелец лишь коротко улыбнулся. Цели доказывать, что это он один — молодец, у него не было. Получилось и хорошо. Это сэкономило ему кучу времени и усилий. В Дортмунде его интересовала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева. Провожая его в командировку, вездесущая Серафима Павловна напутствовала:

— Константин Иванович, миленький, она должна вернуться в Союз в полном восторге от работы нашего посольства!

— Серафима Павловна, может, Толя Томиков займется этим вопросом? — у меня забот выше головы.

— Товарищ Басов, — Царева рассмеялась, — он уже артистов накормил. Виновато, конечно, Министерство культуры, но крайними, если бы не вы, сделали бы нас! Так что не обессудьте. Надежда только на вас.

Фурцева прибыла в Германию накануне, лично возглавив этот грандиозный культурный десант. Для посольства в Бонне ее визит был серьезным экзаменом. Железная леди, принадлежавшая к высшим эшелонам советской власти, обладала крутым норовом и абсолютным политическим чутьем. К ее мнению прислушивались в Политбюро. И это мнение должно было быть в их пользу.

В лобби шикарного исторического отеля «Römischer Kaiser» советник нос к носу столкнулся с всесильной Екатериной Алексеевной. Именно здесь поселили Фурцеву и разместили штаб советской делегации. В руках у сановной дамы он заметил утреннюю газету. Ему бросился в глаза огромный заголовок на первой полосе: «Стальной мост Рура и русское искусство: Mannesman принимает Дни культуры СССР».

— Екатерина Алексеевна, — Стрелец стремительно подошел к Фурцевой. — Позвольте представиться, советник Басов.

— Константин Иванович, — ее зычный голос разнесся по всему холлу, — как же, наслышана, ведь это вы организовали все это, — она победно потрясла газетой, — все это… великолепие.

— Ну что вы, не стоит…

— Стоит, еще как стоит, — Фурцева была женщиной проницательной и с лету ловила преимущества и недостатки момента. — Теперь не только мы, но и эти сталелитейные короли заинтересованы в прессе! Поздравляю, это серьезный дипломатический успех!

— Несмотря на высокую загруженность, наше посольство старается держать под контролем все до последних мелочей.

— Да бросьте, — резко ответила Фурцева. — Эти мелочи могли стоить мне кресла. Так что теперь я ваша персональная должница.

— Ну что вы, — Стрелец смутился.

— Я вот думаю, что мне сделать с придурком из нашего министерства, который так опростоволосился. По уму — надо гнать его поганой метлой, а по результату — выходит, что стоило бы наградить, — она громко рассмеялась. — Читали? Весь Дортмунд, Бонн и Дюссельдорф только об этом и говорят! Какая подача, какой размах! Немцы пишут, что советская культура покорила Рурский бассейн еще до начала официальных речей. Силантьев мне сегодня лично докладывал: музыканты сыты, довольны, условия королевские, и все это — вы! А этот… — тот еще капризун!

— Ну, не я, а Mannesman, и лично товарищ Истомин, — советник продолжал упорствовать. — Мы в посольстве посчитали, что визит такого масштаба требует неординарных экономических и пиар… простите, пропагандистских решений. Немцы пошли нам навстречу.

— Сегодня же отправлю депешу в ЦК, лично Леониду Ильичу напишу… Отмечу ваше посольство, а Андрею Андреевичу папочку с прессой специально подготовьте, пусть доложит Генсеку. И ему приятно, и вам — в зачет…

«Ну что ж, поручение Серафимы Павловны я, кажется, выполнил на все сто!» — пришел к заключению советник. Он проводил взглядом удалявшуюся хозяйку советской культуры.

«Если бы вы только знали, Екатерина Алексеевна, — думал Стрелец, глядя на ее горделивую осанку. — В моем времени все эти министерские интриги и аппаратные победы займут лишь пару строчек в исторических хрониках. Вас не станет всего через полтора года, в октябре семьдесят четвертого. И Советский Союз, за престиж которого вы так отчаянно бьетесь, исчезнет. Но сегодня вы абсолютно счастливы. Сегодня вы победительница, уверенная в том, что наша культура дала фору немецкому скептицизму. И этот миг вашего триумфа мы подготовили безупречно».

* * *

Пока Стрелец обменивался любезностями с Фурцевой, Альбина рассматривала гостей отеля. Она сразу заметила своего любимого артиста. В глубине зала около небольшого столика, неторопливо листая немецкий иллюстрированный журнал, в полном одиночестве сидел Донатас Банионис. На нем был модный твидовый пиджак в клетку, вельветовые брюки и водолазка. В облике актера не было ни капли той шумной, экспрессивной театральности, которая отличала большую часть советского культурного бомонда. Спокойный, немного отрешенный взгляд — перед Альбиной сидел не просто знаменитый артист, а сам Крис Кельвин из наделавшего шуму «Соляриса» Андрея Тарковского.

Альбина, выросшая в семье дипломата, а теперь и сама — жена дипломата — никогда не страдала от провинциальной робости перед знаменитостями, но сейчас почувствовала легкое волнение. «Солярис», получивший Гран-при в Каннах всего год назад, перевернул ее представление о кино. Она сделала глубокий выдох, поправила ремешок сумочки и осторожно подошла к столику.

— Простите, что нарушаю ваш покой, — тихо произнесла молодая женщина.

Банионис вздрогнул, оторвался от журнала и посмотрел на нее снизу вверх. На его умном, характерном лице с тяжелым подбородком появилась теплая, интеллигентная улыбка. Он закрыл журнал и поднялся, слегка наклонив голову в вежливом поклоне.

— Ну что вы, присаживайтесь, пожалуйста, — его голос, слегка глуховатый, со знакомым всей стране мягким литовским акцентом, мгновенно располагал к себе. — Рад видеть соотечественницу в этом шумном месте. Вы тоже с нашей делегацией?

— Мой муж — советник посольства в Бонне, — Альбина присела в соседнее кресло, расправляя подол платья. — Мы только что приехали оттуда. Я не могла пройти мимо. Знаете, в Москве я смотрела «Солярис» трижды. То, что вы сделали в этой роли… это за пределами обычного актерского мастерства. Это так… так… психологично, — она посмотрела на собеседника своими огромными зеленовато-серыми глазами.

— Спасибо, — негромко ответил он. — Знаете, работать с Тарковским — это как… как добровольно пойти на операцию без наркоза. Андрей не требовал играть. Он требовал жить там, на этой станции, среди собственных призраков. Иногда мне казалось, что этот Океан действительно существует и вытягивает из нас всю душу. Немцы здесь много спрашивают про технические эффекты, про интерьеры станции, про то, как мы снимали Токио… Им интересен фасад. А ведь фильм совсем о другом. Он о совести. О том, что человеку нужен только человек, а не космос.

— Но лунный грунт мы все-таки привезли, — заметила жена советника, имея в виду советскую экспозицию, посвященную космосу.

— О да, — Банионис оценил ее иронию. — Люди думают, что все самое лучшее далеко и еще не случилось, в то время как может оказаться наоборот. Совсем наоборот.

— Да, именно так, — Альбина завороженно слушала актера. — Сцена в финале, где ваш Кельвин падает на колени перед отцом… Вы не поверите, я каждый раз плакала. Это ведь возвращение… возвращение после того, как ты заглянул в бездну.

— Вы очень тонко чувствуете, — Банионис уважительно посмотрел на жену советника. — Редко кто говорит со мной об этом. Чиновники от культуры все больше переживали, не слишком ли много в картине мистики и будет ли понятен финал советскому рабочему. Рад, что в нашем посольстве есть такие глубокие люди.

— Спасибо вам за этот разговор, Донатс Юозович. Для меня это самый ценный подарок за все Дни культуры.