ГЛАВА 17

СТРЕЛЕЦ ЕДЕТ В ДЮССЕЛЬДОРФ

Трасса А555, соединявшая Бонн с Кельном по пути на Дюссельдорф, была открыта в тридцать втором году и считалась первым немецким автобаном. К семидесятым ее полностью модернизировали. BMW Стрельца мчал по идеальному трепхполосному бетонному покрытию. Машина благодарно урчала. Этому передовому продукту баварского автопрома, как и его хозяину, требовалась скорость. Стрелец любил быструю езду. Даже находясь в закрытом салоне при хорошем разгоне он ощущал стремительный «ветер в волосах». Сменяющие друг друга пейзажи давали пьянящее чувство власти над временем и пространством.

И хотя до города, который на ближайшую неделю должен был стать центром советской культуры, оставалось всего около восьмидесяти километров, Стрелец торопился. Посольская рутина накануне визита Леонида Ильича задержала его в Бонне, и они с Альбиной выехали на час позже запланированного. Советник умело обходил юркие «Жуки», угловатые «Опели» и первые переднеприводные «Ауди», на равных соревнуясь с норовистыми «Порше» и тяжелыми консервативными «Мерседесами». Альбина то поглядывала на часы на приборной панели, то переводила взгляд на проплывающий за окном индустриальный пейзаж.

Дорога шла вдоль русла Рейна и вела их на север. В отличие от сочной, зеленой Баварии, здешние места были лишены всякой пасторальной романтики. Наоборот, трасса буквально дышала индустриальной мощью. С тех участков автобана, которые подходили ближе к воде, Альбина видела длинные, тяжело груженные углем и металлом самоходные баржи, мерно идущие в порты Дуйсбурга.

Вдоль трассы в районе Весселинга Альбина буквально опешила от вида бесконечных километров надземных трубопроводов, тянущихся параллельно автобану. Они как раз проезжали мимо завода ROW — совместного предприятия химического гиганта BASF и нефтяной компании Shell — крупнейшего в Европе производителя пластика и полиэтилена. От циклопических серебристых эстакад и гигантских круглых резервуаров веяло чуждой, подавляющей мощью незнакомого Альбине мира.

— Милая, по этим трубам течет то, что впоследствии превратится в твои любимые заколочки! — Стрелец с улыбкой взглянул на жену.

«Это ж сколько их там может быть?» — в голове у Альбины пронеслась забавная мысль, и она не удержалась от смеха.

— Что тебя так развеселило, Альбинка?

— Да вот представила такую вязкую, тягучую массу, похожую на жевательную резинку. Она катится, катится, а на самом дальнем краю этих «американских горок» из трубы вылетают заколочки.

— Ну да, — усмехнулся Стрелец, вспомнив недавнюю семейную вылазку в бассейн. — А еще эти ваши дурацкие пластиковые шапочки с цветами и драконьей чешуей, надувные крокодилы и черт знает что еще.

Внезапно в салоне запахло серой, бензином и жженой химией.

— Костя, что это за вонь? — у Альбины от отвращения даже голос сел.

— Милая, смотри — это нефтеперерабатывающий завод. — Стрелец указал на высящиеся за окном ректификационные колонны и факелы. — Никогда раньше не видела, где делают топливо для нашего Малыша? — он ласково постучал по приборной панели BMW. — А еще сырье для твоего нейлонового плащика, чулок и зонтика, который я отвез в подарок Мирославе Семеновне?

— Он такой гигантский, кажется… — жена советника была поражена до глубины души.

Вид ревущих факелов, в которых сгорали попутные газы, по-настоящему напугал молодую женщину. Она попыталась мысленно охватить всю сложность и мощь этого безразмерного комбината, но его масштабы находились далеко за пределами ее воображения. А вот попытка представить людей, которые ежедневно работают внутри этого грохочущего стального лабиринта, увенчалась успехом. Альбина невольно поежилась. Сама она ни за какие коврижки не решилась бы провести здесь и часа.

На подъезде к Кельну они увидели огромные стальные конструкции — немцы активно возводили новые развязки, эстакады и мосты через Рейн.

— Костя, смотри! — Альбина указала на огромную многоярусную автомобильную стоянку. — Зачем их здесь столько?

— О, да это же завод Ford.

— Тот самый? — жена советника удивленно округлила глаза.

— А какой же еще! Присмотрись повнимательнее, видишь? — советник даже снизил скорость, перестроившись в правый ряд, — Вон там — новенькие «Эскорты»!

— Точно! И стремительные «Капри» рядом. Какое богатство…

Они пересекли Рейн по новому вантовому мосту и оказались в Леверкузене — городе-заводе, полностью принадлежавшем одному хозяину, химическому концерну Bayer AG. На подъездах к Дюссельдорфу они попали в мощный металлургический и машиностроительный кластеры.

— Альбинка, обрати внимание: вот они — заводы Mannesmann! — Стрелец показал на тянущиеся вдоль автобана бесконечные цеха. — Именно здесь делают те самые трубы большого диаметра, которые позволят нашему Союзу экспортировать газ в Европу. Да и не только! Представляешь, в какое количество советских областей благодаря их технологиям и оборудованию, мы наконец-то сможем подать газ!

— Костя, а разве у нас дома еще не везде он есть? — Альбина искренне удивилась, повернувшись к мужу.

— К сожалению, Аля, сейчас легче перечислить, где он есть, нежели сказать, где его нет, — помрачнел советник. — Мне кажется, это важнейшая социальная составляющая сделки «газ — трубы», о которой у нас почему-то принято молчать.

С этой точки зрения Альбина на жизнь никогда не смотрела. Из просторной и уютной родительской квартиры в самом центре Москвы ей искренне казалось, что с небольшими различиями так живут абсолютно все советские люди: с канализацией, горячей водой и центральным отоплением.

— Конечно, — кивнула жена, — простым людям за пределами столицы это бы точно понравилось.

Она воспринимала мир другим взглядом. Неприятные ощущения от специфических производственных выхлопов внезапно сменились восхищением: так вот откуда, оказывается, берется весь их привычный бытовой комфорт.

«Какая ирония судьбы, — подумал Стрелец, крепче сжимая кожаный руль. — В двухтысячных от этого гиганта немецкой индустрии останутся одни рожки да ножки. Сегодня на базе его продукции выстраивается благополучие и будущее Европы, а через тридцать лет его сожрет с потрохами Vodafone. Британский сотовый оператор выкупит концерн, но не ради труб, а ради лицензий на мобильную связь. Тяжелое машиностроение они просто пустят с молотка, а исторический бренд за бесценок заберет совсем другая контора. Сам Дюссельдорф превратится из промышленного центра в неоновую столицу моды и цифровых технологий».

— Костик, ты что, заснул там за рулем, — Альбина со смешком ткнула его пальцем в плечо. — Совсем меня не слышишь!

— Прости, задумался, засмотрелся на заводы. Мне показалось и тебя впечатлил индустриальный размах.

— Мы уже въезжаем в город, — Альбина полностью переключила внимание. — Смотри, вон там на столбе — афиша Большого театра!

Советник потряс головой, окончательно сбрасывая оцепенение, и перевел взгляд на чистые улицы южного Дюссельдорфа.

В штаб-квартире индустриального гиганта Mannesmann советника уже ждали. Ему предстояло завершить последние приготовления к визиту советских промышленников во главе с членом Политбюро Степаном Яковлевичем Дамбицким.

* * *

В приемной советского посла в ФРГ Алексея Федоровича Истомина стояла гробовая тишина. Кому-то могло показаться, что это лучшее свидетельство налаженного процесса и все идет как по маслу, но Серафима Павловна знала: перед бурей всегда бывает затишье. Основная часть визита еще не началась, а напряжение уже давало о себе знать.

Внезапно раздался звонок. 'Ну вот, началось! — подумала Царева и сняла ставшую от чего-то тяжелой телефонную трубку.

— Серафима Павловна, миленькая, это катастрофа! — встревоженный голос Анатолия Томиков с трудом пробивался сквозь фоновый шум. — Они нас разберут на запчасти! Прямо здесь, в вестибюле дортмундского «Вестфаленхалле»!

— Анатолий Ильич, успокойтесь для начала, — невозмутимо ответила всемогущая секретарша. — Изложите точнее. Так кто там вас собирается съесть?

— Артисты! — Томиков едва не плакал. — Все шесть сотен! На выбор: оркестр Силантьева, балерины из Большого, кукольники Образцова в конце концов, эстрада.

— Что за ерунда⁈ Вы-то им каким боком?

— Спасайте, Минкульт гостиницы забронировал, трансфер предусмотрел, а… талоны на питание забыли. Люди четырнадцать часов в дороге, они голодные как волки! Народный артист Силантьев уже пообещал разбить дирижерскую палочку о мою голову, а писатели выстраиваются в каре и обещают штурмом брать местный буфет! А там все за марки! А суточные нашим еще не выдали… Почему-то…

— Ладно, Толя, я что-нибудь придумаю, но не обещаю, что это будет быстро, — тяжело вздохнула Серафима Павловна. — Силантьеву передайте лично от меня, что вопрос будет решен на высшем уровне. Пусть оркестр настраивает инструменты. А палочку свою пусть бережет, еще пригодится. Ждите!

Серафима Павловна прикрыла глаза рукой, мгновенно оценив масштаб дипломатического позора. Шестьсот голодных советских граждан посреди капиталистической Западной Германии накануне визита Брежнева — это был готовый сюжет для первых полос всех европейских таблоидов. Завтра буржуазная пресса напишет, что «советский культурный десант просит политического убежища у дортмундских сосисочных». Царева стукнула по столу кулаком.

— Такого от вас даже я не ожидал, — на пороге появился Кузнецов. Он только что вернулся из Берлина и хотел получить информацию о происходящем в посольстве из первых рук. А в подобных случаях, конечно же, все бежали к Царевой. Она пристально посмотрела на полковника.

— Ну что, Игорь Прокопьевич, прилетели? Ваша контора, помнится, обещала контролировать каждый шаг этой творческой оравы. Так вот, ваши сопровождающие в Дортмунде с минуты на минуту получат голодный бунт. Минкульт забыл организовать питание для шестисот человек. Люди требуют еды. И они совершенно правы.

— Так пусть сходят в буфет, что ли, — предложил Кузнецов.

— За какие шиши? Им даже командировочные еще не выдали, — махнула рукой Серафима.

Кузнецов сначала нахмурился, а потом иронично усмехнулся. Он вытащил небольшой блокнот из внутреннего кармана пиджака.

— Шестьсот голодных артистов — это серьезно, Серафима Павловна. Силантьева злить нельзя, у него характер не сахар. Не переживайте! Ребята, которых я вам выделил, зря хлеб не едят. Сейчас задействуем каналы…

— Какие каналы, Игорь Прокопьевич, мы же не в Москве, — в голосе секретарши звучали и скепсис, и надежда одновременно.

— Недооцениваете вы меня, Серафима Павловна! Скажем так, у нас есть один дружественный немецкий профсоюз и пара коммерсантов, которые спят и видят, как присосаться к контрактам на поставку наших ресурсов. Через сорок минут, максимум через час, к «Вестфаленхалле» подкатят полевые кухни с горячим супом и лучшими вестфальскими колбасками.

— А кто платить будет? У наших денег нет, да и что с артистов возьмешь⁈

— За счет принимающей стороны, коллега, — пропел полковник. — За счет принимающей стороны. А мы уж найдем, как это оформить.

— Но вы же понимаете, если это всплывет, проблем не оберешься, — заметила Серафима Павловна.

— Оформим, если что, как дружеский жест немецкого пролетариата советским работникам сцены! Отказаться от такого подарка нельзя, ведь верно⁈ Не правильно поймут! Обидятся еще чего доброго!

Серафима Павловна внимательно посмотрела на полковника. Напряжение впервые за день ослабло. Она поняла, что шпионские игры Кузнецова порой приносят сугубо практическую, вполне осязаемую пользу.

— Предположим, Игорь Прокопьевич, — Царева решила разобраться с проблемой до конца. — Сегодня их накормят ваши коммерсанты, а завтра?

— Завтра тоже…

— Так это что вам такое придется им пообещать, чтобы они взяли на иждивение шестьсот человек. Вернее — тысячу двести вместе с вашими. Или ваши проходят прямо через комитет и не зависят от Министерства культуры?

— Наши — не зависят, — рассмеялся Кузнецов. — Серафима Павловна, у вас сутки, чтобы все организовать. На большее их аппетитов и моих возможностей точно не хватит.

* * *

Альбина не стесняясь разглядывала здание штаб-квартиры концерна Mannesmann. Элегантный и сдержанный небоскреб на берегу Рейна произвел на нее неизгладимое впечатление. Даже искушенному XXI веком Стрельцу здесь было что оценить. Двадцатидвухэтажная каркасная высотка, ставшая символом немецкого экономического чуда, стояла на массивных опорах из круглых стальных труб — основного продукта и гордости самого концерна. Само это прогрессивное архитектурно-инженерное решение без лишних слов свидетельствовало о надежности, технологическом лидерстве и исключительном качестве всего, что выходит из рук мастеров этой стальной империи.

Своей узкой стороной монументальный и при этом изящный офис выходил на реку. Его необычный сетчатый фасад, состоявший из стекла и сине-белых стальных панелей, органично вписывался в более раннюю застройку и соседствовал со старым зданием штаб-квартиры, возведенным в начале ХХ века. Эта архитектурная преемственность лучше всяких слов свидетельствовала о головокружительном успехе и нерушимой стабильности предприятия.

Стрелец сидел в просторном конференц-зале, отделанном панелями из светлого ясеня. Напротив него, за длинным Т-образным столом, расположились трое топ-менеджеров концерна во главе с доктором Герхардтом — сухопарым немцем с военной выправкой и цепким, оценивающим взглядом. На столе перед ними лежали чертежи новых мощностей, спецификации сплавов и другая просветительская продукция.

— Господин советник, мы подготовили для вас полный протокол технической части визита для господина Дамбицкого, — доктор Герхардт аккуратно пододвинул к Стрельцу плотную папку. — Начнем с осмотра цехов в Хольтхаузене, затем официальный обед в загородном клубе, и финальное подписание меморандума о расширении поставок. Все выверено до минуты.

Стрелец раскрыл папку и пробежал глазами по немецкому тексту. Его мозг — человека из ХХI века — мгновенно выхватил скрытый нюанс, который современнику из семьдесят третьего не был так очевиден.

— Доктор Герхардт, программа составлена великолепно, — спокойно произнес Стрелец, переводя взгляд на немца. — Но хотелось бы скорректировать пункт о посещении испытательного стенда гидравлики. Господин Дамбицкий — человек старой закалки. Он прекрасно разбирается в металлургии, но терпеть не может затянутых презентаций автоматики. Если ваши инженеры будут сорок минут показывать ему графики давления, он заскучает. А когда Степан Яковлевич скучает, подписание контрактов затягивается. Это не для протокола, — улыбнулся советник.

— О, ценим вашу откровенность, господин советник. — С уважением кивнул Герхардт. — Мы сократим техническую часть до пяти минут. Сразу перейдем к демонстрации прочности шва под нагрузкой. Это выглядит… монументально.

— Вот и отлично, — Стрелец сделал пометку в блокноте.

В этот момент массивная дубовая дверь приоткрылась, и на пороге показалась секретарша.

— Господа, простите, что вмешиваюсь, но я вынуждена вас прервать. Господина советника просят подойти к телефону. Срочно. Это из посольства.

— Приношу свои извинения, — Стрелец поднялся из-за стола, внутренне поджимаясь.

— Разумеется, господин советник, — доктор Герхардт вежливо поднялся вслед за ним. — Телефон со спецсвязью в вашем распоряжении в первом кабинете направо по коридору. Фрау Линда вас проводит.

Стрелец следовал за фрау Линдой по коридору, интерьер которого наглядно демонстрировал буржуазную стабильность и веру в научно-технический прогресс. Из огромного панорамного окна открывался вид на зеркальную гладь Рейна и уходящие за горизонт заводские трубы. «Что же там за срочность такая, что они оторвали меня от столь важных переговоров?» — спрашивал он сам себя.

А вот и комната спецсвязи концерна. Подождав, пока за секретаршей закроется дверь, советник набрал номер родной приемной.

— Константин Иванович, слава Богу, это вы! — раздалось на том конце провода.

«Если аккуратная педантичная Царева вспомнила Бога, значит, дела действительно швах!» — подумал он, крепче сжимая тяжелую трубку.

— Серафима Павловна, я полагаю, повод стоил того…

— Лучше бы его не было, а вы от меня неделю ничего не слышали, — призналась Царева. — У нас ЧП.

— Только не говорите мне, что потеряли кукол Образцова и балалаечников Зыкиной.

— Хуже. Все гораздо хуже, Константин Иванович.

— Серафима Павловна, у меня действительно мало времени. Доктор Герхардт ждет.

— Министерство культуры полностью упустило вопрос с кормежкой артистов. Шестьсот человек в Дортмунде остались без питания.

— Ну так пусть сходят в ближайший ресторан, какая проблема… Простите, — Стрелец осекся, мгновенно поняв, что дал маху. На немецкие рестораны у советских работников сцены элементарно не было денег. Скромных командировочных, которые им выдадут в лучшем случае через пару дней, едва хватало на копеечные сувениры, капроновые чулки, косметику и небольшие подарки родственникам. — Простите Серафима Павловна, не подумал, — тихо добавил он.

— Ладно, чего уж, — неожиданно миролюбиво ответила Царева. — Все мы здесь сейчас на взводе. Но надо что-то решать. Но делать-то что-то надо, Константин Иванович. Шестьсот голодных ртов — это вам не шутки.

— Но вы же не думаете, что даже если я сейчас сорвусь с переговоров и кинусь в Дортмунд, то смогу их всех накормить пятью хлебами.

— Ну, об этом я вас пока не прошу, — многозначительно парировала она. — На ближайшие сутки мы вопрос закрыли. Игорь Прокопьевич помог через свои… каналы. Но что делать дальше, не знает никто. Если эта история дойдет до журналистов, пиши пропало.

— Дорогая Серафима Павловна, не переживайте, — Стрелец почувствовал, как на том конце провода секретарь буквально сжала челюсти от напряжения. — Я что-нибудь придумаю.

«Какой абсурд: серьезные и влиятельные люди трясутся над графиками поставок, — думал он, возвращаясь в конференц-зал. — Выстраивают идеальный немецкий порядок на производстве. И даже не подозревают, что прямо сейчас, в тридцати километрах отсюда, в Дортмунде, их великий газовый контракт может встать под угрозу просто потому, что какой-то советский чиновник-недотепа из Минкульта забыл выписать талоны на сосиски для оркестра Силантьева. Великая геополитика часто спотыкается о банальную человеческую безалаберность».

Допустить мысль о том, что это была не просто халатность, а преднамеренное вредительство, Стрелец пока не решался.