Они приземлились в международном аэропорту Таншоннят в пять утра через два календарных дня после взлёта (они «перескочили» на день вперёд, преследуя солнце на восток), и Ника чувствовала себя ужасно.

Как только самолёт вышел на крейсерскую высоту, стюардесса бизнес-класса в жёлтой униформе в стиле «Звёздного пути» налила ей приветственный бокал шампанского. За ужином она выпила ещё один бокал. Ей стоило бы на этом остановиться; у неё не было высокой переносимости алкоголя. Но позже, во время просмотра фильма в системе бортового развлечения, она выпила два бокала мимозы с черникой. Во время второго фильма она выпила два или, возможно (скорее всего), три бокала красного вина.

Она не помнила, как заснула, но проснулась, когда начали подавать завтрак. Она не думала, что сможет что-то удержать в желудке, и ограничилась кофе, в то время как Попай побаловал себя завтраком с мартини, французским тостом с вареными персиками и маскарпоне, шот-смузи и салатом из свежих фруктов. Затем он попросил стюардессу принести чай «Эрл Грей, - пока пролистывал выпуск «Сан-Франциско Кроникл» двухдневной давности.

Дальний перелёт, возможно, был для него скучной тягомотиной, но для Ники это было началом приключения. Она никогда раньше не бывала за границей, и, несмотря на похмелье, предвкушение того, каким может оказаться Вьетнам, заставляло её воображение работать на полную. В основном она просто была счастлива, что делает что-то. Наблюдать за таянием льда в замедленном темпе было лучше, чем однообразная повседневная рутина тюрьмы.

Боже, тюрьма, — подумала она. Она старалась не думать о тех годах своей жизни, которые она там зря потратила (так же, как старалась не думать о мире за решеткой, когда сидела), но это оказалось легче сказать, чем сделать. Воспоминания были слишком свежими и болезненными. Может, когда-нибудь она сможет вспоминать об этом без сожалений и горечи, но этот день наступил не сегодня.

Когда судья огласил приговор, она сначала почувствовала облегчение. Недели тревоги и неопределённости, предшествовавшие суду, остались позади. Она знала свою судьбу: пять лет. Она сможет это выдержать; всё будет не так уж плохо. Конечно, осознание того, каково это — просидеть пять лет в клетке, ещё не дошло до неё. Только когда через пару недель после начала отбывания наказания она сказала своей сокамернице: - Не думаю, что смогу это выдержать, - а та ответила: - У тебя больше нет выбора ни в чём, дорогая, и так здесь у нас принято, — Ника осознала, насколько длинными окажутся эти пять лет за решёткой.

Оглядываясь назад, тюрьма — по крайней мере, та, где она сидела, с средним уровнем безопасности — не была тем адом, который показывают в фильмах. Самым суровым наказанием, которое получила Ника, было сорок восемь часов в одиночной камере после того, как она попыталась освободить летучую мышь, запутавшуюся в колючей проволоке ограды прогулочного двора. Тем не менее, тюрьма была ошеломляюще бездушной. Можно было увидеть, как некоторые из новоприбывших девушек улыбаются или хихикают, когда они только появляются, но вскоре у них появлялись такие же мёртвые глаза и безразличное выражение лица, как у всех остальных.

Каждый день Ника просыпалась в шесть. После того как она переодевалась в свою хаки-униформу (украшения не разрешались, за исключением простого обручального кольца стоимостью не более 100 долларов) и наносила макияж (это помогало ей почувствовать себя чуть более человеком), её гнали гуськом в столовую, где у неё было ровно тридцать минут на завтрак. Затем она отправлялась на работу. Она делала всё: от сбора мусора и мытья полов до раздачи еды и складывания белья. За это ей платили менее доллара в день. Деньги хранились на электронном счёте и могли быть потрачены только в тюремном магазине на предметы первой необходимости, такие как зубная паста, мыло и закуски.

После обеда (тоже ровно тридцать минут) Ника возвращалась на работу, где трудилась до трех часов. В пять часов, после двух часов «свободного времени» — оксюморона в тюрьме — она ужинала, а затем посещала реабилитационные курсы. Она занималась кулинарией, гостиничным делом, гончарным делом и компьютерными курсами. Кулинарный курс был любимым у всех и считался привилегией со стороны охранников — привилегией, которую они у неё отобрали после того, как поймали её за курением в непредназначенном для этого месте.

В восемь часов её загоняли в камеру. Для Ники те несколько часов до отбоя в одиннадцать были самыми тягостными в сутки. Делать было почти нечего, чтобы отвлечься от реальности своего бедственного положения. К счастью, её сокамерница, Робин, оказалась относительно нормальной. Она была медсестрой, отбывающей одиннадцатилетний срок за непредумышленное убийство своего мужа. Она не планировала его убийство заранее. В тот день у неё был тяжелый день на работе, где умерли два пациента, и когда она пришла домой и увидела его без рубашки и потным, с пивом в руке, толкающего газонокосилку, что-то в ней сломалось. Она выжала педаль газа до упора, перескочила через бордюр и переехала его вместе с газонокосилкой, пивной бутылкой и всем остальным.

Самое забавное было в том, что Робин была застенчивой и тихой женщиной, и если бы Ника не услышала эту историю прямо от неё самой, она бы никогда в это не поверила. В любом случае Ника симпатизировала Робин, и в те мрачные вечера перед сном они часто делали друг другу массаж плеч или уход за лицом, чтобы скоротать время. Иногда они играли в карты. Они редко говорили о своей прошлой жизни; это было слишком больно.

Некоторые заключённые с нетерпением ждали посещений по выходным, но к большинству никто не приходил — и это касалось и Ники. Сначала она с надеждой ждала каждое субботнее и воскресное утро, что Попай удивит её и появится. Она понимала, что он на неё обижен. Он дал это ясно понять в тот единственный раз, когда они разговаривали перед её судом. Он также дал понять совершенно ясно, что какой бы приговор ей ни вынесли, она его заслужит, и он не будет навещать её в тюрьме. Но даже несмотря на это, она не совсем в это верила.

Бродя по безликим коридорам аэропорта, Ника испытывала странную смесь эмоций. Она испытывала прилив обиды на Попая за то, что он так легко вытолкнул её из своей жизни, но в то же время — облегчение от того, что он всё-таки впустил её обратно. Она не знала, где бы она оказалась сейчас, если бы он несколько дней назад не пустил её в свой дом.

Они прошли паспортный контроль, затем таможню и пошли по указателям к стоянке такси. Когда они вышли на улицу в прохладное утро, небо было затянуто облаками, и всё вокруг было мокрым. Однако тёплый экзотический воздух напомнил Нике, что она находится на другом конце света. Она глубоко вдохнула его.

— Похоже, недавно прошёл дождь, — сказала она, остановившись рядом с дедушкой на тротуаре.

- Начинается сезон муссонов, — ответил он. - Пока мы будем здесь, дождей будет много. Ну и где же эти чертовы такси?

В этот самый момент зелёное такси свернуло к обочине прямо перед ними. Из машины вышел маленький улыбающийся мужчина и спросил: - Вам такси?

- Нет, спасибо, — ответил Попай. - Мы ищем…

- «О чём ты говоришь, Папи? - Ника обратилась к водителю: - Мы едем в отель „The Reverie Saigon. - Вы его знаете?

- Да, да, конечно. Очень хороший. Отель номер один. - Он подошёл, взял фиолетовый чемодан, который она купила в „Nordstrom“, и бросил его в багажник машины.

- Где стоянка такси? — спросил Попай, когда вернулся, чтобы забрать свой чемодан.

- Не работает, — ответил мужчина. - Слишком рано.

Попай фыркнул. - Ну да.

- Что такое? — спросила Ника, открывая ему заднюю дверь.

Покачав головой, он сел в машину, а она последовала за ним. Через несколько мгновений они уже мчались прочь от аэропорта.

- Эй, приятель, — сказал Попай, наклонившись вперёд. - Включи таксометр, ладно?

— «Счетчик не работает, — ответил мужчина.

Попай снова фыркнул. - Сколько тогда до города?

- Один миллион.

- Останови машину. Мы выходим.

- Ладно, для вас — 800 000 донгов.

- Останови машину.

- Ладно, ладно, 700 000. Лучшая цена.

- 500 000, — сказал Попай, откидываясь на сиденье с недовольным ворчанием. - Я же говорил, что нам стоило найти стоянку такси.

Ника хмуро посмотрела на него. - Сколько составляет 500 000 донгов?

- Почти тридцать долларов, плюс-минус.

- Сколько времени ехать до отеля?

Он пожал плечами. - Двадцать минут.

- В чём же тогда проблема? Тридцать долларов мне кажутся вполне разумной ценой. Примерно столько это стоило бы у нас дома.

- Мы не дома, Скутер, — сказал он. — Мы во Вьетнаме. Средняя дневная зарплата здесь, может, десять баксов.

Она рассмеялась. - Ты же только что заплатил… сколько там за авиабилеты бизнес-класса, Папи? Что для тебя значат тридцать долларов?

- Дело в принципе. Я не люблю, когда меня обманывают.

- Никакого обмана, — весело крикнул им водитель. - Цена номер один для вас. Цена номер один в Сайгоне.

Улыбаясь про себя, Ника перевела взгляд на оживленный, красочный город, проносящийся за окном.