Глава 4. Первая проверка

Тавриан Шарр пришел через семь минут.

Я считала.

Не потому, что мне было нечем заняться. Просто в чужой крепости время между угрозой и реакцией многое говорит о власти.

Семь минут — быстро.

Слишком быстро для человека, который не ждал беды.

Когда он вошел в коридор, стражник у моей двери сразу выпрямился. Тавриан был без плаща, в темной рубахе и кожаном жилете, на поясе — короткий меч. Волосы у висков влажные, будто он только что умылся или вышел из нижнего двора под дождь. Лицо спокойное, но глаза уже работали: дверь, мои руки, полотенце, пол, окно за моей спиной.

— Где? — спросил он.

Без “что случилось”. Без лишней тревоги.

Я отошла в сторону.

— На подоконнике.

Он вошел в комнату и не стал сразу брать полотенце. Сначала проверил окно, задвижку, раму, щель между камнем и створкой. Потом осмотрел пол. Только после этого развернул ткань.

Мертвая птица лежала на столе рядом с запиской.

Смотрел он долго.

Не на птицу. На записку.

— Кто заходил после моего ухода? — спросил Тавриан.

— Служанка Сайра приносила воду. Стражник стоял снаружи. Больше никого я не впускала.

— Дверь была заперта?

— Да.

— Окно?

— Закрыто. Я проверяла, когда вошла.

Он поднял взгляд.

— Проверяли комнату?

— Да.

— Под кроватью тоже?

— И шкаф, и очаг.

На его лице ничего не изменилось, но мне показалось, что мой ответ он отметил.

— Почему?

— Потому что меня уже один раз собрали без моего разрешения. Мне хотелось убедиться, что в этой комнате нет ничего лишнего.

Тавриан снова посмотрел на окно.

— Птицу подбросили снаружи. Там есть узкий выступ. Человек с хорошей подготовкой мог пройти от водосточного желоба.

— Водосточный желоб выдержит человека?

— Легкого.

— Значит, не Рагнар Дорн лично.

Впервые за все время угол его рта едва заметно дрогнул.

— Нет. Наместник предпочитает другие методы.

— Какие?

— Чужие руки, чистые бумаги, задержки в нужный момент.

— Тогда угроза может быть от него.

— Может.

— Но не обязательно.

— Именно.

Он подошел к окну, открыл задвижку и распахнул створку. В комнату сразу вошел холод. Я запахнула на груди плащ. Ночь за окном была темная, мокрая, с сильным ветром. Внизу двор почти пустовал, но у дальней стены горел фонарь. В его свете виднелась крыша примыкающей галереи.

Тавриан высунулся наружу ровно настолько, чтобы увидеть камень под окном.

— Следы есть, — сказал он.

— Чьи?

— На мокром камне не написано имя.

— Жаль. Было бы удобно.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Вам правда не страшно?

Я не ответила сразу.

Страх был. Но не такой, как они, вероятно, ожидали. Не дрожь, не желание сбежать, не просьба найти сильного мужчину и спрятаться за его спину. Это был другой страх: холодное понимание, что меня уже начали проверять, а я пока почти ничего не знала о правилах места, куда попала.

— Страшно, — сказала я честно. — Но страх не отменяет вопросов.

— Каких?

Я взяла записку и положила перед ним.

— Почему угроза звучит не “убирайся с островов”, а “возвращайся к своему дракону”? Это не язык простых горожан, которые не хотят чужую хозяйку. Это язык тех, кому выгодно вернуть меня под власть Севериана.

Тавриан молчал.

Я продолжила:

— Второе. Птица появилась именно после моего разговора с Дорном. Значит, либо за мной следят, либо кто-то в крепости заранее был готов напугать меня в первую ночь.

— Третье? — спросил он.

— Окно моей комнаты выходит не на улицу, а во внутренний двор. Чужой снаружи не пришел бы сюда случайно. Он должен был знать, где меня разместили.

Тавриан посмотрел на стражника.

— Кто знал о комнате?

Тот побледнел.

— Дежурная смена, господин. Управляющая Корст. Служанка. Старший по северному крылу.

— Еще?

— Наместнику докладывали.

— Кто докладывал?

Стражник сглотнул.

— Я не знаю.

Тавриан не повысил голоса.

— Узнай.

Стражник исчез почти бегом.

Я посмотрела на Тавриана.

— Хороший способ получить ответ.

— Страх?

— Скорость.

— В Армавире это часто одно и то же.

Он взял записку, не касаясь ткани голыми пальцами. Видимо, здесь умели обращаться с уликами лучше, чем в столичных гостиных.

— Это местный уголь, — сказал он. — Из нижних складов. Жирный, с синей пылью.

— Синяя пыль важна?

— В Армавире почти весь уголь черный. Синяя пыль есть у того, что идет к старым кузницам. Его выдают по счету.

Вот оно.

Первая нитка.

— Значит, нужно проверить, кто сегодня брал уголь со старых складов.

— Нужно, — согласился он.

— Сейчас.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила выйти на стену в одной сорочке.

— Сейчас ночь.

— Угроза тоже не стала ждать утра.

— У вас был тяжелый путь.

— И длинный день. Это я уже слышала. Если я лягу спать, к утру уголь окажется списан, склад закрыт, а человек, который ходил по водостоку, будет далеко.

Тавриан некоторое время смотрел на меня.

— Вы не умеете отпускать.

— Сегодня у меня слишком многое отняли. Я решила не помогать.

Он подошел к двери.

— Одевайтесь теплее. Через пять минут идем.

— Куда?

— На угольный склад. Раз вы хотите первую проверку, начнем с того места, где вам, возможно, впервые ответят неправдой.

Он вышел, оставив дверь открытой.

Я быстро надела перчатку, застегнула плащ, спрятала бумаги Норины глубже в сумку и сунула записную книжку в карман. Шкатулку с печатью брать не стала. Потом подумала и все-таки взяла. Оставлять ее в комнате после мертвой птицы было глупо.

В коридоре уже ждали Тавриан, двое стражников и Миреада Корст.

Миреада выглядела так, будто ночь была для нее не временем сна, а еще одним рабочим отрезком. Волосы собраны, платье темное, на плечах шерстяная накидка. В руках — тонкая папка.

— Вы быстро, — сказала я.

— Я не ложилась.

— Из-за меня?

— Из-за Дорна. Вы просто ускорили вечер.

Тавриан пошел вперед.

Мы спустились по узкой лестнице, потом прошли через крытый переход. Крепость ночью не спала полностью. Где-то топили печи, где-то менялась стража, на кухне кто-то мыл котлы. Но в коридорах было достаточно тихо, чтобы каждый наш шаг отдавался в камне.

— Кто заведует угольными складами? — спросила я.

— Смотритель Хорн, — ответила Миреада. — Формально человек крепости. Фактически ставленник Дорна.

— Есть кто-нибудь в Армавире, кто не связан с Дорном?

— Есть, — сказал Тавриан. — Но большинство умных людей научились не показывать это днем.

Мы вышли во внутренний двор. Дождь уже почти прекратился, но камень блестел. От моря тянуло холодом. Где-то за стеной глухо ударила волна.

Угольные склады находились в нижней части крепости, ближе к старым кузницам. Два длинных каменных здания с низкими крышами, железными дверями и узкими окнами под потолком. У входа сидел сонный караульный. При виде Тавриана он вскочил так быстро, что едва не уронил копье.

— Открывай, — сказал Тавриан.

— Господин, склад закрыт до утра. Приказ смотрителя.

— Теперь мой приказ.

Караульный побежал за ключами.

Миреада подошла к двери и провела пальцем по краю замка.

— Открывали недавно.

— Откуда знаете? — спросила я.

— Старая смазка на замке грязная. Свежий след светлее.

Тавриан посмотрел на нее.

— Вы давно это заметили?

— Только что.

— Раньше не проверяли?

— Раньше никто не приносил мертвую птицу с синей пылью в комнату новой держательницы печати.

Мне понравилось, как она сказала “держательницы печати”. Не “хозяйки”, но уже не “чужой леди”.

Караульный вернулся с ключом. Руки у него дрожали.

— Кто заходил ночью? — спросил Тавриан.

— Никто.

— Еще раз.

— Никто, господин. Я с девятого колокола здесь.

Миреада указала на замок.

— Дверь открывали.

Караульный побледнел.

— Может, до смены.

— Кто был до тебя?

— Эснар.

— Где он?

— В казарме.

Тавриан кивнул одному из стражников.

— Привести.

Дверь открыли.

Запах ударил сразу: уголь, сырость, железная пыль. Внутри было темно, но стражник поднял фонарь, и свет лег на ряды ящиков, мешков и больших деревянных бункеров. У каждой секции висела табличка. Обычный уголь. Кузнечный. Нижний. Синий.

Я подошла к последней табличке.

Синий уголь хранился отдельно. Я не сразу поняла почему, пока Миреада не подняла фонарь ближе. В куче черного угля действительно поблескивала синеватая пыль. Не ярко, но заметно.

— Им топят старые печи? — спросила я.

— Пробовали топить, — сказала Миреада. — Когда печи еще слушались мастеров.

— Сейчас?

— Сейчас старые печи молчат.

Тавриан проверял пол возле бункера. Потом присел, поднял что-то двумя пальцами и показал мне.

Маленькое перо.

Морское, серое, с темным кончиком.

— Та же птица? — спросила я.

— Или такая же.

— Значит, ее принесли отсюда.

— Возможно.

Миреада уже листала складскую книгу, которая лежала на отдельном столике у входа.

— По записям сегодня синий уголь не выдавался.

— А вчера?

— Тоже.

— Когда последний раз?

Она перевернула страницу.

— Четыре дня назад. Малая партия для пробы в старой кузнице. Подпись смотрителя Хорна.

— Кто принимал?

Миреада замолчала.

— Что?

Она повернула книгу ко мне.

В строке получателя стояла подпись:Р. Дорн .

Я посмотрела на Тавриана.

— Наместник сам принимает уголь для старой кузницы?

— Нет, — сказал он.

— Но по книге принял.

— Да.

— Значит, он либо решил заняться кузнечным делом, либо кто-то не очень аккуратно прикрыл выдачу.

— Второе вероятнее.

Я подошла ближе к бункеру. На доске у края были свежие царапины. Не глубокие, но заметные. Будто кто-то недавно ставил сюда железный крюк или тяжелую скобу.

— Здесь брали не горсть для записки, — сказала я. — Что-то вытаскивали.

Тавриан посмотрел.

— Верно.

Миреада быстро пролистала книгу назад.

— Запасы не сходятся.

— На сколько?

— Надо взвесить, но по виду не хватает больше одной малой партии.

Я вспомнила слова старухи на дороге: “долги, пустые склады и чужие приказы”.

— Уголь продают? — спросила я.

— Синий уголь бесполезен без старых печей, — сказала Миреада.

— Но если он нужен для чего-то еще?

Тавриан поднял голову.

— Для чего?

Я достала из кармана записку с угрозой.

— Для метки. Для магии. Для подделки следа. Я не знаю. Но если кто-то привязал к птице ткань, испачканную углем из закрытого склада, он хотел либо напугать меня, либо привести нас сюда.

— Или показать, что может брать из крепости все, что хочет, — сказал Тавриан.

Логично.

И неприятно.

Дверь склада распахнулась. Вошли двое стражников с худым мужчиной в серой рубахе. Его волосы стояли дыбом, лицо было заспанное и злое.

— Эснар, — сказал Тавриан. — Ты стоял на складе до девятого колокола?

— Да, господин.

— Кто входил?

— Никто.

Тавриан показал на замок.

— Дверь открывали.

— Не при мне.

— Кто сменил тебя?

— Марс.

— Когда?

— В девятый колокол.

— Ты уходил со смены?

Эснар замялся.

— На несколько минут.

— Зачем?

— В уборную.

— Склад остался без присмотра?

— Я попросил Лема постоять.

Миреада резко подняла голову.

— Мальчишку с водой?

Эснар сглотнул.

— Он часто помогает во дворе.

— Сколько ему лет? — спросила я.

— Двенадцать, — ответила Миреада.

Тавриан смотрел на Эснара без выражения.

— Найти Лема.

Один из стражников вышел.

Эснар побледнел окончательно.

— Господин, я не думал...

— Это заметно.

— Я отошел на минуту.

— За минуту дверь открыли, взяли уголь, подбросили птицу, закрыли склад и ушли?

Эснар молчал.

— Значит, либо минут было больше, либо ты врешь.

Он опустил глаза.

— Мне сказали отойти.

— Кто?

— Я не знаю имени.

Тавриан подошел ближе.

— Ложь.

Эснар задышал чаще.

— Человек из южного крыла. Не из наших. В темном плаще, с алыми заклепками. Сказал, что это распоряжение наместника. Я не хотел неприятностей.

— Получил, — сухо сказала Миреада.

Я смотрела на Эснара и понимала: перед нами не главный участник. Обычный слабый человек, который решил, что проще уступить чужому приказу, чем спорить.

В доме Астарин таких было много.

На таких держались все большие подлости.

— Лема найдут? — спросила я.

Тавриан посмотрел на Миреаду.

Та уже поняла раньше меня.

— Если мальчишка видел лицо того человека, он в опасности.

Тавриан развернулся к выходу.

— Во двор.

Мы вышли из склада почти бегом.

Ночной двор стал другим. Уже не тихим. Стражники двигались от двери к двери. Миреада отдала приказ кухонным девкам проверить подсобки. Двое мужчин побежали к конюшням. Я стояла у стены и впервые за ночь почувствовала настоящий холод.

Не из-за себя.

Из-за мальчишки, который нес ведро и смотрел на меня, когда я вошла в крепость.

Лем.

Если он действительно стоял у склада и видел не того человека, это могло стоить ему жизни.

— Где он живет? — спросила я.

— В нижней пристройке при кухне, — ответила Миреада. — Сирота. Иногда помогает на дворе.

— У него есть друзья?

— Такие дети дружат с теми, кто делится едой.

— Где бы он спрятался, если испугался?

Миреада посмотрела на меня.

— Вы думаете, он сам спрятался?

— Если увидел что-то и понял, что это опасно.

Тавриан услышал.

— Лем знает крепость?

— Достаточно, чтобы носить воду и не попадаться поварам под ноги, — сказала Миреада.

— Тогда не ищите там, где его легко найти, — сказала я. — Ищите там, где тепло, но никто не станет проверять ночью.

Миреада нахмурилась.

— Прачечная?

— Там люди.

— Сушильня?

— Тоже.

Я вспомнила свой путь по крепости. Двор. Кухня. Низкие переходы. Угольные склады. Старые кузницы.

— Старые печи, — сказала я.

Тавриан резко посмотрел на меня.

— Почему?

— Если он стоял у склада и видел, как берут синий уголь, мог пойти туда, куда его несли. Или спрятаться рядом.

Миреада уже шла.

— Старые кузницы закрыты.

— С замком, который нельзя открыть? — спросила я.

Она не ответила.

Значит, можно.

Мы спустились еще ниже, туда, где крепость почти переходила в скалу. Коридоры стали грубее. Камень — чернее. Воздух — теплее, хотя огня рядом не было. Пахло старым дымом, металлом и чем-то сухим, похожим на пыль от давно остывшей золы.

У массивной двери в старую кузницу висел замок.

Он был открыт.

Тавриан поднял руку, останавливая нас.

Потом тихо толкнул дверь.

Она поддалась с тяжелым скрипом.

Внутри было темно.

Фонарь Миреады выхватил из мрака огромный зал. Я ожидала увидеть обычные печи, горны, наковальни. Но это место было больше похоже на подземную мастерскую, построенную для великанов. Широкие каменные своды. Черные цепи под потолком. Несколько огромных горнов, давно остывших. Ряды наковален, покрытых пылью. В дальнем конце — круглая печь с закрытой пастью, вокруг которой пол был выложен темным металлом.

Не Главная печь.

Наверное, одна из старых рабочих.

Но даже мертвая, она заставила меня остановиться.

Метка под перчаткой резко заболела.

Я сжала руку.

Тавриан заметил.

— Что?

— Ничего.

Он не поверил.

Но сейчас было не время.

— Лем, — позвала Миреада. — Это Корст. Выходи.

Тишина.

Только где-то капала вода.

Тавриан прошел вперед, держа руку у меча. Я осталась рядом с Миреадой, но не у двери. Отступить к выходу было бы разумно. Только я слишком хорошо понимала: если они найдут мальчишку мертвым, это будет первый человек в Армавире, погибший из-за моего появления.

И я не хотела ждать у порога.

— Лем, — сказала я. — Я Элисана Ровеннар. Если ты слышишь меня, выйди. Я не отдам тебя Дорну.

Слева что-то шевельнулось.

Тавриан сразу повернулся.

— Не двигайся резко, — сказал он в темноту. — Мы видим тебя.

— Не видите, — ответил тонкий голос.

Миреада выдохнула.

Из-под старого стола у стены показалось худое лицо, перепачканное сажей. Лем был бледным, губы синие от холода, рукав разорван.

— Вы один? — спросил Тавриан.

Мальчишка кивнул.

— Почему спрятался?

Он посмотрел на меня, потом на Миреаду.

— Я не хотел брать.

— Что брать? — спросила я.

Лем медленно вылез из-под стола. В руках он держал маленький мешочек, перевязанный шнурком.

— Он сказал, это для госпожи. Чтобы положить на окно. Сказал, если не сделаю, меня отправят в Бергат под землю.

Миреада стала совсем бледной.

— Кто сказал?

— Человек с красными железками на воротнике.

Стража Дорна.

Я подошла ближе, опустилась на корточки, чтобы смотреть мальчику в глаза, а не сверху.

— Он дал тебе птицу?

Лем кивнул.

— Уже мертвую?

— Да.

— А записку?

— Она была привязана.

— Ты положил ее на окно?

Он мотнул головой.

— Нет. Я испугался. Спрятал ее у печи. А потом другой человек пришел и забрал. Я думал, он меня убьет.

Тавриан присел рядом.

— Какой другой?

— В капюшоне. Лица не видел. Но он хромал.

Миреада тихо произнесла:

— Хорн.

— Смотритель склада? — спросила я.

— У него старая травма ноги.

Лем протянул мешочек.

— Я взял это. Думал, если отдам, меня не накажут.

Тавриан забрал мешочек, открыл.

Внутри была синяя угольная пыль и маленький кусок темного блестящего камня.

Он не был похож на обычный уголь.

Даже в слабом свете фонаря камень блестел глубже, будто внутри него застыла ночь.

— Драконье стекло, — сказала Миреада.

У меня пересохло во рту.

— Драконит?

— Сырой, — сказал Тавриан. — Его нельзя хранить в открытом мешке. Откуда он у тебя?

Лем затряс головой.

— Он дал! Тот первый. Сказал, бросить вместе с птицей. Я не знал, что это.

— Зачем подбрасывать мне драконит? — спросила я.

Тавриан посмотрел на камень.

— Чтобы потом найти в вашей комнате.

— И обвинить в краже?

— Или в незаконном пробуждении старой печи.

Метка под перчаткой снова дернулась.

Я посмотрела на круглую печь в дальнем конце зала.

На секунду мне показалось, что в ее черной пасти что-то тлеет.

Серое.

Едва заметное.

Я моргнула.

Там была только темнота.

— Нужно увести мальчика, — сказала Миреада. — Дорн не должен узнать, что он у нас.

— Поздно, — произнес Тавриан.

За дверью старой кузницы раздались шаги.

Несколько человек.

Уверенных.

Не наших.

Тавриан поднялся и одним движением поставил Лема себе за спину. Миреада погасила фонарь наполовину, оставив слабый свет. Я отступила к столу, но не спряталась.

Дверь открылась.

В зал вошел Рагнар Дорн.

С ним были двое его стражников и худой мужчина с кривой походкой. Смотритель Хорн. Лицо у него было серым, глаза бегали от Тавриана к печи, от печи ко мне.

Дорн остановился на пороге.

— Какая оживленная ночь, леди Ровеннар.

— Я тоже удивлена, наместник. Вы так быстро находите закрытые помещения, когда в них появляются свидетели.

Его взгляд скользнул к Лему.

— Мальчишка украл из склада опасный материал. Хорошо, что вы нашли его до беды.

Лем всхлипнул.

Тавриан положил руку ему на плечо.

— Он свидетель.

— Он вор.

— Он ребенок, которому угрожали вашими людьми, — сказала я.

Дорн посмотрел на меня почти с жалостью.

— Вы слишком доверяете первому испуганному мальчишке. Для управления Армавиром это вредное качество.

— А вы слишком быстро называете свидетелей ворами. Для невиновного человека это неосторожно.

Смотритель Хорн дернулся.

Дорн не повернул головы, но я заметила, как его пальцы сжались на перчатке.

— Драконит найден при нем, — сказал наместник. — Закон ясен.

— При нем. Не в моей комнате.

— Не понимаю, к чему вы ведете.

— Понимаете. Просто вам не нравится направление.

Тавриан раскрыл ладонь с куском драконита.

— Сырой камень со склада. Выдан незаконно. В книге стоит ваша подпись.

Дорн спокойно посмотрел на него.

— Моя подпись стоит под выдачей для кузнечной пробы. Четыре дня назад. Если смотритель нарушил порядок, он ответит.

Хорн побледнел еще сильнее.

Вот как это работало.

Чужие руки.

Чистые бумаги.

Задержки в нужный момент.

— Господин наместник... — начал Хорн.

Дорн даже не посмотрел на него.

— Молчать.

Слово ударило жестко.

Хорн закрыл рот.

Я сделала шаг вперед.

— Нет. Пусть говорит.

— Вы не ведете дознание.

— Тогда кто ведет?

Я повернулась к Тавриану.

Он смотрел на Дорна, и в его лице не было ни тени сомнения.

— Королевская стража имеет право вести дознание по угрозе держательнице печати и незаконному обороту драконита внутри крепости.

— Ее полномочия не подтверждены, — отрезал Дорн.

— Печать при ней. А угроза была в комнате, за которую отвечаю я.

Между ними прошла тишина.

Тавриан и Дорн стояли в нескольких шагах друг от друга, но воздух между ними был натянут сильнее каната.

Я вдруг поняла: это не первая их стычка.

Просто раньше у Тавриана не было повода ударить по Дорну законом.

Теперь появился.

Дорн медленно улыбнулся.

— Вы слишком быстро приняли сторону женщины, которую видите первый день, Шарр.

— Я принял сторону порядка.

— Порядок здесь держу я.

— Уже нет один.

Вот это было важно.

Не “уже нет”.

“Уже нет один”.

Тавриан не признавал меня хозяйкой, но использовал мое появление как противовес Дорну.

Что ж. Союзы иногда начинались не с доверия, а с общей стены, которую надо сдвинуть.

Дорн перевел взгляд на меня.

— Вы не понимаете, какую игру начали.

— Понимаю. Угроза, подброшенная птица, драконит, мальчик-свидетель, незаконная выдача со склада и ваша подпись в книге. Для первой ночи достаточно.

— Вы думаете, этого хватит?

— Нет. Но хватит, чтобы утром я потребовала официальный осмотр складов.

Его улыбка исчезла.

— Вы не имеете права.

— Тогда откажите письменно. С указанием причины. И отправьте копию Совету. Пусть Эрдан Тессар объяснит, почему в моей комнате должны были найти сырой драконит после угрозы вернуться к бывшему мужу.

Дорн понял.

Я видела.

Не испугался, нет. Такие люди не пугаются от первого удара. Но пересчитал последствия.

Если он признает, что драконит должен был оказаться у меня, всплывет склад.

Если спишет все на мальчишку, Тавриан оставит Лема под защитой стражи и продолжит дознание.

Если обвинит меня, придется объяснить, как я за несколько часов после прибытия нашла закрытый склад, добыла сырой драконит, мертвую птицу и устроила угрозу сама себе.

Слишком грязно.

Слишком рано.

— Утром, — сказал Дорн наконец, — я предоставлю вам ограниченный доступ к складским книгам. В присутствии казначея.

— И к самому складу.

— К угольному.

— К угольному, старой кузнице и ведомостям синего угля за последние шесть месяцев.

— Вы много просите.

— Мне мало угрожали.

Тавриан опустил взгляд, но я заметила, как у него дернулась щека.

Дорн смотрел на меня еще несколько секунд.

— Вы пожалеете, что выбрали этот путь.

Я устала от этой фразы.

Так говорили люди, которые не могли убедить иначе.

— Я уже жалею о многом, наместник. Но не о вопросах.

Он развернулся и вышел. Двое его стражников ушли следом. Хорн остался на месте, как человек, которого только что забыли между двумя решениями.

Тавриан подошел к нему.

— Ты под стражей.

Хорн облизнул губы.

— Я выполнял приказ.

— Чей?

Он посмотрел на дверь, потом на меня, потом на Лема.

— Если скажу, я мертв.

— Если не скажешь, — произнес Тавриан, — ты останешься один на один с теми, кто только что сделал тебя крайним.

Хорн закрыл глаза.

— Мне велели выдать мешок синего угля и кусок сырого драконита. Сказали, это проверка новой леди. Если она принесла печать, печь должна отозваться.

Миреада резко втянула воздух.

Я не поняла сразу.

— Что это значит?

Хорн открыл глаза и посмотрел на меня так, будто боялся уже не Дорна, а меня.

— Старые печи не отвечают чужим. Если бы драконит нашли у вас, можно было сказать, что вы пытались пробудить печь незаконно. А если печь отозвалась бы...

— Что тогда?

Он молчал.

Острие меча Тавриана чуть сдвинулось.

Хорн быстро заговорил:

— Тогда весь Армавир узнал бы, что вы связаны с печами. А Совет забрал бы вас до суда островов. Потому что кровь печи — это уже не просто право управления.

Метка под перчаткой стала горячей.

Я не двигалась.

— Кровь печи, — повторила я. — Что это?

Хорн побелел.

Миреада ответила вместо него:

— Старая сказка. Не более.

Тавриан посмотрел на нее.

— Миреада.

Она сжала губы.

— Потом.

— Нет, — сказала я. — Сейчас.

Тишина стала тяжелой.

Из круглой печи в дальнем конце зала донесся тихий звук.

Не грохот.

Не треск.

Слабый, почти невозможный щелчок, будто внутри, под толстым слоем пепла, сдвинулся маленький камень.

Все повернулись.

Даже Лем перестал всхлипывать.

Печь оставалась темной.

Но я уже чувствовала ее.

Не как огонь.

Как внимание.

Тавриан очень медленно посмотрел на мою левую руку.

— Что у вас под перчаткой?

Я сжала пальцы.

— Последствие развода.

— Развод не заставляет старые печи просыпаться.

— Я не говорила, что заставляет.

— Покажите руку.

Голос у него не изменился, но теперь в нем был приказ главы стражи.

Я встретила его взгляд.

— Нет.

Миреада закрыла глаза на секунду, будто ей стало ясно, что ночь будет еще длиннее.

Тавриан сделал шаг ближе.

— Если на вас метка дома Астарин...

— Это не касается Армавира.

— Все, что может связать вас с драконьим домом, касается Армавира.

— Я приехала сюда после развода, с печатью, которую мне передали при Совете. Я не просила старую печь щелкать в темноте.

— Но она щелкнула.

— Тогда задайте вопросы ей.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу, как сказала.

Усталость, боль, злость, холод, ночь, мертвая птица, мальчик, драконит, Дорн, угроза, Северьян, Илмара. Все смешалось не в истерику, нет. В резкость.

А резкость в Армавире могла стоить доверия.

Тавриан смотрел на меня молча.

Потом развернулся к стражникам.

— Хорна в нижнюю караульную. Лема — к Миреаде. Никто, кроме меня, Корст и леди Ровеннар, не говорит о том, что произошло у печи.

— А Дорн? — спросила Миреада.

— Дорну сообщат только о складе.

Стражники увели Хорна. Миреада взяла Лема за плечо. Мальчишка посмотрел на меня.

— Меня не отправят в шахты?

Я подошла и присела перед ним.

— Нет.

— Вы правда можете это решить?

Хороший вопрос.

Честный.

— Пока нет, — сказала я. — Но сегодня я могу не дать им сделать это тихо. Иногда с этого начинается власть.

Он не понял всего, но понял главное: его не бросят сразу.

Миреада увела его.

Мы с Таврианом остались у старой печи вдвоем.

Фонарь на полу светил слабо. В темноте его лицо казалось жестче.

— Вы врете мне, — сказал он.

— Я скрываю то, что не понимаю сама.

— Это удобная разница.

— Но настоящая.

Он посмотрел на мою перчатку.

— Если у вас живая истинная метка Астарина, Дорн воспользуется этим. Совет тоже. Люди в городе тем более.

— Поэтому я ее не показываю.

— Значит, она есть.

Я промолчала.

Он сделал вывод сам. И, кажется, сделал его еще раньше.

— Вы понимаете, как это выглядит? — спросил Тавриан. — Новая держательница печати приезжает из дома драконов, скрывает метку, ночью у старой печи появляется драконит, а сама печь отвечает на ее присутствие.

— Это выглядит так, будто меня пытаются подставить.

— Это тоже.

— Тоже?

— Да.

Я устала настолько, что на мгновение захотелось просто снять перчатку и сказать: вот, смотрите все, решайте, виновата я или нет, только перестаньте спрашивать так, будто я сама знаю ответы.

Но я не сняла.

Потому что голос Хальвара еще звучал в памяти: слух о живой метке продали бы дороже корабля.

— Тавриан Шарр, — сказала я. — Сегодня вечером мой муж привел к Совету беременную женщину с меткой истинной. Такой же, как должна была быть у меня. После развода у меня на руке проступил обрывок метки. Я не знаю, что это. Не знаю, почему старая печь отозвалась. Не знаю, что значит кровь печи. Но я знаю, что Северьян, Эрдан Тессар и Дорн хотят, чтобы я либо вернулась, либо стала виновной. Мне нужно время, чтобы понять, что происходит. А вам, если вы правда защищаете Армавир, нужно понять, кто ворует со складов и зачем подбрасывает драконит в мои комнаты.

Он слушал, не перебивая.

Это было больше, чем я ожидала.

— Почему я должен верить вам? — спросил он.

— Не должны.

— Тогда что вы предлагаете?

— Проверяйте меня. Но проверяйте и их. Если я лгу, вы это увидите. Если они лгут, вы увидите тоже. Но если вы сейчас решите, что моя метка делает меня врагом, Дорн выиграет без усилий.

Тавриан молчал долго.

Потом повернулся к печи.

— Армавир не любит слабых хозяев.

— Мне уже говорили.

— Но он еще меньше любит тех, кто приходит с чужими цепями.

Я посмотрела на его профиль.

— Я не принесла цепи.

— Пока не доказано.

— Тогда докажем.

Он хмыкнул.

— Вы говорите так, будто мы уже союзники.

— Нет. Так я говорю, когда врагов слишком много, а умных людей мало.

Теперь он действительно почти улыбнулся.

Почти.

— Утром будет осмотр склада, — сказал он. — Официально. Я прослежу, чтобы Дорн не успел вычистить все.

— А неофициально?

— Неофициально я хочу показать вам человека, который знает старые печи лучше всех.

— Остромир Грант?

Он повернул голову.

— Миреада уже говорила?

— В долгах его имя встречалось рядом с кузницами.

— Вы успели прочитать долги?

— Не все. Достаточно, чтобы понять, что ему задолжали за работу, которую никто не должен был проводить, если печи мертвы.

Тавриан посмотрел на меня иначе.

Впервые не как на проблему.

Как на человека, с которым придется считаться.

— Вы замечаете неудобные вещи, леди Ровеннар.

— Поэтому меня и отправили подальше.

— Возможно.

Он поднял фонарь.

— Идемте. До утра осталось мало.

— Я могу еще посмотреть печь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она уже посмотрела на вас.

Я хотела возразить, но не стала.

В его словах не было красивости. Только осторожность человека, который знает: некоторые вещи нельзя трогать, пока не понимаешь цену.

Мы вышли из старой кузницы.

Когда дверь закрылась, внутри снова что-то едва слышно щелкнуло.

На этот раз я не обернулась.

Утро началось без сна.

К тому времени, как небо за окнами стало серым, я уже сидела в малой счетной комнате рядом с Миреадой, Таврианом, казначеем Ворсом, смотрителем складов под стражей и двумя писцами Дорна. Сам Дорн не пришел. Прислал короткое письмо, где выразил надежду, что “ночное недоразумение не повредило здоровью леди Ровеннар”.

Я попросила Миреаду сохранить письмо.

— Зачем? — спросила она.

— В нем он признает, что ночью произошло недоразумение. Потом пригодится.

Казначей Ворс оказался круглым человеком с влажными ладонями и быстрыми глазами. Он принес ведомости Бергата, но не оригиналы, а переписанные сводки.

Я посмотрела на первый лист.

— Где подписи получателей?

— В архиве, госпожа.

— Я просила ведомости с подписями.

— Ночью было трудно...

— Это не ответ.

Он покосился на Дорновых писцов.

— Оригиналы требуют разрешения наместника.

— Тогда запишите: казначей Ворс отказался предоставить оригиналы ведомостей по поставкам зерна в Бергат, сославшись на распоряжение наместника.

Один из писцов замер.

— Это не протокол, госпожа.

— Теперь протокол. Пишите.

Он посмотрел на Тавриана.

Тавриан сказал:

— Пишите.

Перо заскрипело по бумаге.

С этого началось утро.

Мы проверяли не все. Это было бы невозможно. Но Миреада оказалась права: нужно было дернуть первую нить.

По сводкам зерно в Бергат отправляли трижды.

По складским книгам — дважды.

По портовым накладным мешков было меньше, чем в отчетах.

По расписке возчиков одна партия вообще не доходила до шахтерского поселка, а разворачивалась к частному складу в нижнем городе.

— Кому принадлежит склад? — спросила я.

Ворс вспотел.

— Нужно уточнить.

— Уточняйте сейчас.

— Документы...

— Мне не нужен документ. Мне нужно имя.

Он молчал.

Миреада ответила:

— Торговому дому “Северная мера”.

— Чей он?

— Формально — купца Ольтара Нейса.

— Неформально?

— Племянник Дорна женат на его дочери.

Я записала.

Ворс почти перестал дышать.

Тавриан стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, но его присутствие заставляло писцов писать ровно, а Ворса отвечать до того, как молчание станет слишком заметным.

Потом мы перешли к синему углю.

Тут несостыковки оказались хуже.

За последние полгода его выдавали якобы для проб старых кузниц семь раз. Подписи разные. Хорн. Дорн. Один раз — казначей. Два раза — пустая строка, закрытая печатью наместника.

— Пробы были? — спросила я.

Ворс вытер лоб.

— Наверное.

— Я спросила не о вере.

— У меня нет сведений.

— Кто должен знать?

Тавриан ответил:

— Остромир Грант.

— Где он?

— В нижней кузнице.

— Тогда идем к нему.

Ворс вскочил.

— Но госпожа, осмотр еще не завершен.

— Именно. Мы проверим, проводились ли пробы.

— Старший мастер не любит, когда его тревожат без предупреждения.

— Я тоже. Но нас обоих сегодня не спросили.

Нижняя кузница находилась за крепостной стеной, ближе к склону, где начинались старые шахтерские дороги. Мы шли туда уже меньшим составом: я, Тавриан, Миреада и двое стражников. Ворса оставили под надзором писцов и караула. Хорна — в нижней караульной.

По дороге Тавриан сказал:

— Остромир может быть груб.

— После Совета драконов грубость кузнеца звучит почти честно.

— Он не любит драконов.

— Я сейчас тоже не в их главном кругу поклонников.

— Вы были женой дракона.

— А теперь разведена. Видите, у нас с Остромиром уже есть общая тема.

Тавриан бросил на меня короткий взгляд.

— Вы шутите, когда устаете?

— Я шучу, когда понимаю, что иначе начну думать о слишком многом сразу.

Он ничего не сказал.

Но шаг замедлил, чтобы мне не приходилось идти быстрее.

Нижняя кузница была не такой огромной, как старая печь под крепостью. Здесь работали люди. Живые горны, красный жар, стук молотов, резкий запах раскаленного металла. Кузнецы поднимали головы, когда мы проходили. Кто-то узнавал Тавриана и кивал. На меня смотрели дольше.

У дальней наковальни стоял крупный седой мужчина с голыми до локтей руками. На правом предплечье у него тянулся старый ожог. Не красивый боевой шрам, а тяжелый след труда. Он держал щипцами раскаленную полосу металла и не повернулся, пока не закончил удар.

Только потом опустил молот.

— Если пришли за долгами, скажите Дорну, что я не кую обещания.

— Мы не от Дорна, — сказал Тавриан.

— Еще хуже. Значит, от Совета.

Я шагнула вперед.

— От себя.

Остромир Грант повернулся.

Лицо у него было широкое, жесткое, с глубокими складками у рта. Глаза темные, внимательные и недобрые. Он окинул меня взглядом от дорожного платья до перчатки.

— Брошенная жена дракона.

Миреада резко сказала:

— Остромир.

Я подняла руку.

— Пусть. Сегодня это самое точное из чужих описаний.

Кузнец хмыкнул.

— И зачем брошенная жена дракона пришла в мою кузницу?

— Узнать, кто полгода брал синий уголь для проб старых печей.

— Никто.

— По книгам — семь раз.

— Значит, книги врут.

— Это мы уже начали подозревать.

Он прищурился.

— Мы?

— Я, Тавриан Шарр, Миреада Корст и каждый, кому не нравится, что Армавир обворовывают под печатью наместника.

В кузнице стало тише.

Не полностью. Молоты еще стучали, но несколько мастеров рядом перестали работать.

Остромир положил полосу металла на камень.

— Слова громкие.

— Поэтому я задаю простые вопросы. Пробы были?

— Нет.

— Почему?

— Потому что старая печь не принимает уголь без хозяина.

— Без какого хозяина?

Он посмотрел на Тавриана, потом на Миреаду.

— Вы ей ничего не сказали?

— Пока нет, — ответил Тавриан.

— Зато привели ко мне. Щедро.

Я устала от их переглядок.

— Остромир Грант, ночью в моей комнате нашли угрозу. К ней была привязана ткань с синей угольной пылью. Потом мы нашли мальчика, которому пытались подбросить сырой драконит и заставить оставить его у моего окна. У старой печи внизу произошло то, что все старательно делают вид, будто не заметили. Мне нужно понять, зачем. Если вы знаете — говорите. Если нет — я пойду искать тех, кто знает меньше, но врет хуже.

Остромир смотрел на меня долго.

Потом вдруг бросил Тавриану:

— Она хотя бы не пустая.

— Спасибо, — сказала я сухо. — Для первого знакомства почти любезно.

Кузнец хмыкнул.

— Покажи руку.

Тавриан напрягся.

Миреада тоже.

Я не двигалась.

— Почему все мужчины сегодня считают, что могут требовать мою руку?

— Потому что ты спрашиваешь о печах, а сама прячешь под перчаткой то, что заставило одну из них щелкнуть.

— Откуда вы знаете?

— Девочка, я сорок лет слушаю металл. Старый горн внизу молчал девять лет. Сегодня утром до нижней кузницы дошел отклик. Слабый. Но дошел.

Девочка.

Если бы это сказал Дорн, я бы ответила резко. Но в устах Остромира это звучало не снисходительно. Скорее, грубо по-рабочему. Как обращение человека, для которого все моложе пятидесяти еще не успели понять цену ожогам.

— Я не знаю, что у меня с рукой, — сказала я.

— Тогда тем более покажи тому, кто может знать.

Я посмотрела на Тавриана.

Он молчал.

Не приказывал. Не давил. Но ждал.

Решение оставалось за мной.

Это было важно.

Я сняла перчатку.

В кузнице стало совсем тихо.

Метка за ночь изменилась. Алые линии почти ушли. Вместо них под кожей проступали темные, серо-красные прожилки, будто старый ожог пытался собрать себя заново. Ломаный рисунок все еще не был полным. Он обрывался у ладони и уходил к запястью.

Остромир не коснулся моей кожи сразу.

Сначала помыл руки в ведре, вытер чистой тканью и только потом взял мое запястье. Его пальцы были шершавыми и горячими от работы, но держал он осторожно.

Очень осторожно.

— Это не развод, — сказал он.

Я услышала, как рядом сдержанно выдохнула Миреада.

— А что?

Остромир повернул мою руку к свету горна.

— Так выглядит связь, которую не разорвали, а вырезали.

Слова легли в грудь тяжело и точно.

Я думала, что готова.

Я не была готова.

— Объясните, — сказала я.

Голос прозвучал ровно. Только пальцы на свободной руке сжались так, что ногти впились в ладонь.

— При обычном разводе брачная магия гаснет. Остается след, иногда боль, иногда пустота. Но линии уходят от сердца к краю. Здесь наоборот. Видишь?

Он указал на тонкий изгиб у старого ожога.

— Связь пытались вытянуть из тебя наружу. Не всю. Кусок. Основной рисунок забрали, а живой корень остался.

Перед глазами встал зал Совета.

Рука Илмары.

Светлая, красивая метка.

Линия, повторяющая мой ожог.

Я заставила себя дышать.

— Куда забрали?

Остромир не смягчил ответ.

— На другую кожу.

Миреада тихо выругалась.

Тавриан стоял совсем неподвижно.

А я смотрела на свою руку и чувствовала не только боль.

Ярость.

Не горячую, не слепую. Другую. Твердую, как металл, который слишком долго держали в огне.

— Это можно доказать? — спросила я.

Остромир поднял глаза.

— Если найдешь полный рисунок на той, кто его носит.

— Нашла.

В кузнице никто не пошевелился.

— Беременная истинная Севериана Астарина, — сказала я. — Илмара Дейрис. На ее руке метка с таким же изгибом. Только ярче. Ровнее.

— Мертвая? — спросил Остромир.

— Да.

Он кивнул так, будто подтвердил собственную мысль.

— Перенос.

Тавриан наконец заговорил:

— Запрещенная магия.

— На материке многое запрещено до тех пор, пока Совет сам не получает выгоду, — сказал Остромир.

— Кто мог сделать такое? — спросила я.

— Лекари меток. Старые родовые маги. Те, кто умеет работать с женским огнем, пепельными настойками и кровью драконьих домов.

Пепельные настойки.

Я достала из сумки записку лекаря и положила на край наковальни.

Остромир прочитал.

Его лицо потемнело.

— Кто давал?

— Лекарь Совета. Пять лет.

— Три капли утром, две вечером?

— Да.

— Этого достаточно, чтобы заглушить связь. Не убить. Именно заглушить.

Я закрыла глаза на секунду.

Северьян говорил: ты часто болеешь.

Лекарь говорил: слабый женский огонь.

Женщины дома Астарин говорили: надо терпеть, если хочешь наследника.

А я пила то, что делало меня слабее.

День за днем.

Год за годом.

— Я была бесплодна? — спросила я.

Вопрос вышел тише, чем остальные.

Остромир посмотрел на меня не мягко, но честно.

— Я кузнец, не лекарь. Но если тебя травили пепельной настойкой пять лет, никто не имел права делать выводы о твоем теле. Оно выживало, а не жило.

Мне стало трудно стоять.

Не от слабости. От смысла.

Семь лет вины.

Семь лет взглядов.

Семь лет молчаливого вопроса: что со мной не так?

А ответ мог быть простым и чудовищным: со мной делали что-то не так.

— Кто в Армавире знает о переносе меток? — спросила я.

Остромир отпустил мою руку.

— Почти никто. Сказки ходили. Доказательств не было. Но если у тебя на коже такой след, а на другой женщине полный рисунок, это уже не сказка.

— Почему печь отозвалась?

Он молчал.

— Остромир.

— Потому что связь вырезали через огонь. А старые печи чувствуют украденный огонь. Особенно если кровь хозяйки подходит.

Тавриан резко сказал:

— Достаточно.

Я повернулась к нему.

— Нет. Теперь недостаточно. Что значит “кровь хозяйки подходит”?

Остромир посмотрел на Тавриана с явным раздражением.

— Ты долго собирался прятать от нее то, что половина крепости шепчет с утра?

— Это не твое решение.

— А чье? Совета? Дорна? Твоей осторожности?

Тавриан сделал шаг ближе.

— Остромир.

В этом имени было предупреждение.

Кузнец не испугался.

— Старые печи не отвечают печати. Они отвечают крови. Если печь щелкнула рядом с ней, значит, Армавир почувствовал не только бумагу Совета.

Я посмотрела на них обоих.

— Вы знали, что такое возможно?

Тавриан молчал.

Ответ был да.

Не полный, возможно. Не с доказательствами. Но он знал больше, чем говорил.

Еще один мужчина, который решил, что может молчать ради моей же безопасности или ради безопасности Армавира.

Я надела перчатку.

Медленно.

Очень спокойно.

— Благодарю, Остромир Грант. Вы дали больше ответов за десять минут, чем Совет за семь лет.

Он нахмурился.

— Ответы не спасают сами по себе.

— Знаю. Но они помогают понять, кого спрашивать дальше.

Я взяла записку лекаря.

Тавриан шагнул ко мне.

— Нам нужно поговорить.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Я посмотрела на него.

— Сейчас мне нужно вернуться в крепость и получить официальные ведомости. Потом — проверить письмо Севериана, которое пришло Дорну до моего прибытия. Потом — понять, кто из людей Дорна хромает, кто имел доступ к складу и кто вел переписку с лекарями Совета. Ваши недосказанности я поставлю в очередь.

Его глаза стали холоднее.

— Вы злитесь.

— Да.

— На меня?

— В том числе.

— Я не ваш враг.

— Сегодня это еще не доказано.

Он принял удар молча.

Остромир одобрительно хмыкнул.

Я пошла к выходу из кузницы, но у двери остановилась и повернулась.

— Остромир.

— Что?

— Если печь чувствует украденный огонь, она может показать, откуда его взяли?

— Может.

— Как?

— Через Главную печь.

— Где она?

В кузнице стало тихо.

Тавриан сказал:

— Под крепостью.

— Закрыта?

— Да.

— По распоряжению Дорна?

— Нет, — ответил он. — По старому закону Армавира.

Это было первое, что за утро заставило меня остановиться не от злости, а от осторожности.

— Что требует закон?

Остромир ответил раньше Тавриана:

— Чтобы тот, кто входит к Главной печи, понимал: если она не признает тебя, ты выйдешь оттуда уже не тем человеком. Если выйдешь.

— Что это значит?

— То и значит, девочка. Армавир не любит слабых хозяев.

Я почти усмехнулась.

— Эту фразу здесь выдают каждому приезжему?

— Нет. Только тем, кто еще может выжить.

Я вышла из кузницы в серый день.

Дождь закончился. Над крепостью висели низкие облака. На стенах кричали чайки. Внизу, у порта, люди тянули канаты, таскали ящики, спорили, работали, жили. Армавир не ждал, пока я разберусь со своей украденной меткой.

Ему нужно было зерно, честные склады, работающие насосы, жалованье стражи и власть, которая не будет продавать его кусками.

Моя личная боль оказалась связана с его болью слишком тесно.

И это было опасно.

Когда мы вернулись в крепость, у входа в северное крыло нас уже ждал посыльный.

Не армавирский.

Слишком чистый плащ. Слишком ровная осанка. Алый знак на перчатке.

Дом Астарин.

Тавриан заметил одновременно со мной.

Посыльный поклонился.

— Леди Ровеннар. Срочное письмо от лорда Севериана Астарина.

Я не взяла конверт сразу.

На плотной бумаге стояла знакомая печать: огненное крыло дома Астарин. От одного вида этого знака метка под перчаткой болезненно потянулась к ладони.

— Когда прибыл? — спросил Тавриан.

— Час назад.

— Почему письмо передают только сейчас?

Посыльный слегка побледнел.

— Наместник Дорн велел дождаться возвращения леди.

Разумеется.

Дорн хотел, чтобы письмо нашли меня после кузницы, после складов, после слов Остромира. Когда любая связь с Северианом ранит сильнее.

Я взяла конверт.

Печать была целой.

— Вы можете идти.

— Мне велено ждать ответ.

— Тогда ждите.

Я вскрыла письмо прямо в коридоре.

Почерк Северьяна был таким же, как его подпись на разводе: ровный, жесткий, красивый.

“Элисана.

Мне сообщили, что ты прибыла в Армавир с нарушением порядка и подвергла себя опасности. Я требую, чтобы ты немедленно прекратила любые действия, связанные с печатью, складами и местными законами, до прибытия моего доверенного лекаря.

После расторжения брака возможны последствия, о которых ты не знаешь. Если на твоей руке проявились признаки связи, не показывай их никому. Особенно людям Армавира. Это опасно не только для тебя.

Я вылетаю на север, если ты не ответишь до завтрашнего рассвета.

Северьян.”

Я дочитала.

Потом еще раз.

Не потому, что не поняла.

Потому, что в каждой строке было слишком много.

Он знал о руке.

Он знал, что в Армавире это опасно.

Он требовал лекаря.

Он снова говорил приказами, будто развод был бумагой для Совета, но не для него.

— Что он пишет? — спросил Тавриан.

Я сложила письмо.

— Что беспокоится.

— Это не ответ.

— Это самый точный ответ.

Миреада подошла ближе.

— Он знает о метке?

Я не стала врать.

— Да.

Тавриан протянул руку.

— Мне нужно письмо.

Я прижала его к себе.

— Нет.

— Это вопрос безопасности Армавира.

— Это письмо адресовано мне.

— Если Астарин вылетит сюда...

— Он не вылетит.

— Откуда вы знаете?

Я посмотрела на посыльного.

Тот стоял слишком неподвижно.

— Потому что я отвечу.

Сняла с пояса записную книжку, вырвала чистый лист и попросила перо. Миреада молча протянула свое.

Я писала стоя, на папке, которую она держала.

“Лорд Астарин.

Я прибыла в Армавир живой. Ваш лекарь мне не нужен. Ваше разрешение на действия в земле, которую вы сами передали мне через Совет, тоже.

Если вы считаете, что мое состояние имеет значение для закона, направьте официальный запрос через Совет с указанием оснований. Если вы считаете, что мое запястье связано с вашей новой истинной, начните с вопроса, почему ее метка повторяет мой старый ожог.

Не вылетайте на север без приглашения.

Здесь вас не ждут.

Элисана Ровеннар.”

Я перечитала.

Лишних слов не было.

Боли — достаточно, но без просьбы.

Потом сложила лист и передала посыльному.

— Доставить лично лорду Астарину.

— Милорд требовал...

— Милорд больше не мой муж. Передайте ответ.

Посыльный поклонился и ушел.

Тавриан смотрел на меня так, будто оценивал не письмо, а последствия.

— Вы только что бросили вызов дракону.

— Нет. Я напомнила бывшему мужу, что он сам подписал развод.

— Для драконов это иногда одно и то же.

— Тогда пусть учится читать свои подписи.

Миреада тихо сказала:

— Дорн узнает содержание письма.

— Конечно. Поэтому я написала так, чтобы ему тоже было полезно.

— Вы упомянули метку Илмары.

— Да.

Тавриан нахмурился.

— Зачем?

— Чтобы Северьяну пришлось думать не только о моей руке, но и о ее. Если он действительно не знал о переносе, это ударит по нему. Если знал — заставит нервничать.

— А если он прилетит?

— Тогда Армавир получит шанс показать, как встречает драконов без приглашения.

Тавриан посмотрел на стены, потом на двор, потом на меня.

— Вы быстро делаете выводы для человека, который вчера не видел наших башен.

— Я вчера видела, как выглядит власть, которая уверена, что женщина не ответит.

Он не нашел, что возразить.

Или не захотел.

В этот момент со стороны нижнего двора донесся глухой удар.

Не взрыв.

Не падение.

Звук был похож на тот, что я слышала во сне на корабле. Молот по металлу. Только теперь он прозвучал наяву.

Метка под перчаткой вспыхнула так резко, что я едва не вскрикнула.

Миреада увидела, как я схватилась за руку.

Тавриан тоже.

Снизу удар повторился.

Один.

Второй.

Третий.

Остромир появился в дверях кузнечного перехода почти бегом, что для его возраста и тяжести было неожиданно.

— Шарр! — крикнул он. — Старая печь дала серый жар.

Тавриан выругался.

Миреада побледнела.

А я стояла посреди крепостного коридора с письмом бывшего мужа в руке, с украденной меткой под перчаткой и с ясным пониманием: Армавир больше не просто смотрел на меня.

Он начал отвечать.