Глава 10. Чужая метка

Илмару увели не в мои покои.

Это решение приняла я.

Не потому, что хотела великодушия. Великодушие в тот день было слишком дорогой роскошью. Просто женщина, которая носила мою метку и ребенка Севериана, не должна была оказаться в комнате, где лежали мои вещи, мои записи, моя печать и остатки жизни, которую у меня забрали.

Для Илмары выбрали малую лекарскую комнату в восточном крыле.

Там было тепло, чисто и достаточно просто, чтобы ни у кого не возникло ощущения, будто ей оказывают почести. Узкая кровать, стол, два стула, ширма, полка с травами, таз с горячей водой. У двери — две женщины из крепостной службы и двое стражников Тавриана. Не люди Дорна. Это теперь имело значение в каждом коридоре.

Северьян хотел войти вместе с ней.

Илмара сказала:

— Нет.

Одно слово.

Слабое, но ясное.

Он замер на пороге, будто не сразу понял, что отказ адресован ему.

Я стояла рядом и смотрела не на него, а на Илмару. Она была бледной, губы пересохли, рука с меткой дрожала под рукавом. В ней больше не было той красивой мягкости из зала Совета. Там она выглядела женщиной, которую привели к победе. Здесь — женщиной, которая наконец поняла, что победа была куплена чужой кровью.

— Я буду рядом, — сказал Северьян.

— Вы будете за дверью, — ответила она.

Он посмотрел так, как привык смотреть на тех, кто забывал свое место.

Но Илмара не отступила.

Я увидела, как трудно ей это далось. Она боялась его. Не как чудовище. Нет. Как человека, от чьего решения еще вчера зависело ее спасение, положение, ребенок и будущее. Страх перед тем, кто может отнять защиту, почти всегда похож на любовь, пока не увидишь его без украшений.

— Ей нужна лекарь, — сказал Северьян.

— Ей нужна женщина-лекарь и покой, — ответила Миреада. — Мужчины подождут снаружи.

Северьян повернулся к ней.

Миреада даже не моргнула.

Я почти пожалела, что не знала ее раньше.

Тавриан встал у противоположной стены. Руки свободны, меч на поясе, лицо спокойное. Он не вмешивался, пока в этом не было нужды. Но каждый в коридоре знал: если Северьян сделает лишний шаг, Армавир ответит.

И это удерживало лучше любых просьб.

— Я должна говорить при ней, — сказала Илмара, глядя на меня.

Я не сразу ответила.

Слова прозвучали странно. Не “с ней”. Не “ей”.

При ней.

Будто я была не человеком, а доказательством, без которого ее признание не имело веса.

— При мне, Миреаде и Тавриане, — сказала я. — Северьян услышит запись после.

— Нет, — резко сказал он. — Я услышу сейчас.

— Вы слишком много лет слышали только то, что было удобно, — ответила я. — Подождете.

Огонь мелькнул в его глазах.

И погас.

Не потому, что он смирился. Потому, что понял: любой приказ сейчас покажет всем то, что я уже знала. Даже его новая истинная не хочет говорить рядом с ним.

Илмара вошла в комнату первой. Я — следом. Миреада села у стола с пером и бумагой. Тавриан остался у двери с внутренней стороны. Не рядом со мной, не рядом с Илмарой. Между нами и коридором.

Дверь закрыли не полностью.

Так, чтобы снаружи понимали: мы не прячемся.

И так, чтобы Северьян не мог войти без звука.

Илмара села на край кровати. Сняла плащ, потом медленно закатала рукав.

Метка на ее руке стала хуже.

Теперь это было видно сразу.

В зале Совета она сияла ровно, будто живая связь, уверенная в своем праве. Сейчас линии сбивались, темнели, местами словно уходили под кожу и тут же всплывали снова. У самого запястья рисунок треснул. Трещина повторяла изгиб моего старого ожога, который скрывался под перчаткой.

Моя рука отозвалась болью.

Я не пошевелилась.

Илмара посмотрела на мою перчатку.

— Она у вас тоже горит?

— Это не допрос обо мне.

Она сжала губы.

— Да.

Миреада поставила дату на листе.

— Говорите с начала. Полное имя.

— Илмара Дейрис.

— Возраст.

— Двадцать шесть.

— Статус.

Илмара запнулась.

Вот оно. Первое место, где ложь уже не подходила, а правда еще резала.

— Беременная женщина под защитой дома Астарин, — сказала она.

Миреада записала без изменения.

— Не истинная? — спросила я.

Илмара закрыла глаза.

— Я не знаю.

— Знали в зале Совета?

— Я верила, что стала истинной.

— Это не ответ.

Она открыла глаза. В них снова появились слезы, но голос держался.

— Нет. Я не знала точно.

— Но сомневались.

— Да.

Миреада записывала быстро, не поднимая головы.

Тавриан молчал.

— Когда вы впервые услышали о метке? — спросила я.

Илмара сглотнула.

— За три месяца до Совета.

— От кого?

— От женщины из окружения Эрдана Тессара. Ее звали Вирена. Я не знаю фамилии. Она сказала, что у меня есть слабый отклик с домом Астарин. Что такие связи иногда спят, если женщина ниже по силе, чем дракон.

— Вы были знакомы с Северианом до этого?

Она опустила взгляд.

— Да.

Слово упало между нами тяжело.

Я знала о измене. Видела ее последствия. Но прямое признание все равно ударило. Не так остро, как в зале Совета, но глубже. Моя боль перестраивалась. Из раны становилась картой.

— Как давно?

— Около года.

Я медленно вдохнула.

Год.

Пока я пила настойки.

Пока слушала лекарей.

Пока училась молчать за ужином, если Северьян снова не приходил.

— Он обещал вам брак? — спросила я.

— Нет.

Ответ был быстрым.

И, кажется, правдивым.

— Что обещал?

— Ничего. Сначала ничего. Он был... — она замолчала.

— Не надо говорить мне, каким он был.

Илмара побледнела.

— Простите.

— Продолжайте по делу.

Она кивнула.

— Когда я поняла, что беременна, я испугалась. Мне сказали, что если ребенок рожден без признания, меня уберут из столицы, а ребенка заберут в дом Астарин. Потом появилась Вирена. Она сказала, что есть способ доказать связь. Что Северьян не бросит истинную, особенно если она носит наследника.

— Кто сказал ей, что я не истинная?

— Она говорила, что ваш брак был политическим и слабым. Что связь с вами не раскрылась. Что вы много лет больны и не можете удерживать огонь.

Я почти усмехнулась.

Больна.

Как удобно, когда болезнь сначала создают, а потом используют как довод.

— Вы знали, что меня лечили пепельной настойкой?

Илмара опустила глаза.

— Я слышала.

— От кого?

— От Саврена. Он говорил, что это милосердие. Что без настойки вам было бы хуже.

Миреада едва слышно выдохнула через нос. В этом звуке было больше презрения, чем в крике.

— А Меллас? — спросила я.

Илмара вздрогнула.

— Он появился позже. В нижнем храме Совета.

— Опишите.

— Высокий, худой. Волосы седые, но лицо не старое. На левой руке нет двух пальцев. Указательного и среднего. На шее белое железо, тонкий обруч с рунами. Он никогда не снимал его. Смотрел так, будто кожа человека для него просто ткань.

У меня похолодело внутри.

Не от страха.

От точности.

— Что он сделал?

Илмара прижала ладонь к животу.

— Сначала проверил мою кровь. Потом сказал, что слабый отклик есть, но его мало. Вирена сказала, что у дома Астарин уже есть непризнанная связь, которую можно перенаправить.

Метка под моей перчаткой вспыхнула так резко, что я сжала руку.

Тавриан сразу посмотрел на меня.

Я коротко качнула головой: не сейчас.

— Непризнанная связь, — повторила я. — Так они назвали мою?

— Я не знала, что речь о вас.

— Неправда.

Она заплакала.

На этот раз по-настоящему. Тихо, с болью, без попытки выглядеть трогательно.

— Не сразу. В первый раз я не знала. Потом увидела рисунок. На пластине. Он был похож на ожог под вашим браслетом. Я видела его однажды, когда вы снимали перчатки в зимнем саду.

Я помнила тот вечер.

Прием у Тессаров. Слишком жарко. Я сняла перчатки у окна, чтобы подержать холодный бокал. Илмара была тогда среди приглашенных. Не рядом с Северианом. Просто одна из молодых женщин при дворе.

Она смотрела уже тогда.

Я не заметила.

— И вы промолчали, — сказала я.

— Да.

— Почему?

Она посмотрела на меня прямо.

И в этом взгляде не было оправдания.

— Потому что хотела жить лучше.

Миреада перестала писать на секунду.

Даже Тавриан поднял взгляд.

Илмара не отвела глаз.

— Я была дочерью бедного дома. Красивой, но без приданого. Меня учили быть удобной, потому что удобных женщин иногда берут под защиту. Когда мне сказали, что я могу стать истинной сильного дракона, я захотела поверить. Когда поняла, что метка может быть вашей, я уже была беременна. И испугалась, что если откажусь, меня уничтожат. А вас... вас я убедила себя не жалеть.

Она закрыла лицо рукой.

— Мне было легче думать, что вы холодная и слабая. Что Северьян несчастлив. Что вы все равно ничего не потеряете, потому что у вас было семь лет, а у меня ничего.

Слова были мерзкие.

И честные.

Я стояла очень ровно.

Так ровно, что спина заболела.

— У меня было семь лет отравления, молчания и ожидания, пока мой муж вернется в покои, где я училась не задавать лишних вопросов.

Илмара всхлипнула.

— Я знаю.

— Нет. Вы не знаете. Вы только начали понимать, и вам уже страшно.

Она кивнула.

— Да.

Я могла ударить ее словом сильнее. Хотела.

Но в этот момент поняла: если сейчас превращу ее в единственного врага, то сделаю именно то, чего хотят Эрдан, Меллас и все остальные. Сведу преступление к женской зависти, страху и желанию места рядом с драконом.

А это было больше.

Грязнее.

Старше.

— Что было в нижнем храме? — спросила я.

Илмара вытерла лицо рукавом.

— Каменный зал без окон. На полу круг из белого железа. В центре — кресло с ремнями. Мне сказали, что это нужно, чтобы не навредить ребенку. Меллас положил на мою руку пластину. Темную. Как стекло. Потом... потом было очень больно.

Она закрыла глаза.

— Метка не появилась сразу. Сначала под кожей будто что-то ползло. Потом стало горячо. Я кричала. Вирена держала меня за плечи и говорила, что я должна терпеть ради будущего. Меллас сказал, что корень связи слабый, но ребенок поможет закрепить.

— Корень был мой, — сказала я.

Илмара открыла глаза.

— Да.

Просто.

Да.

Я не сразу смогла вдохнуть.

Комната будто стала уже. Не физически. Внутри меня.

Все эти годы я думала, что во мне чего-то нет. А оказывается, было. Настолько ценное, что его не смогли просто заменить. Его пришлось резать, переносить, закреплять чужим ребенком и чужой ложью.

Тавриан сделал шаг.

Я подняла руку, останавливая.

Мне не нужна была поддержка сейчас. Если он подойдет, я могу позволить себе слабость. А мне нужно дослушать.

— Северьян знал о храме?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро, но не как защита. Как факт, в котором Илмара была уверена.

— Он знал о вас до Совета?

— Да.

— О беременности?

— Да.

— О метке?

— Он увидел ее за день до Совета.

Я резко подняла глаза.

— За день?

— Да. Ему сказали, что проверка закончена. Что связь признана. Он был... — она запнулась. — Он был потрясен. Но не так, как я ждала.

— Что это значит?

— Он долго молчал. Потом спросил, точно ли это не ошибка. Эрдан сказал, что Совет подтвердил. Саврен сказал, что ваша связь с ним всегда была неправильной и могла закрывать настоящую. Северьян поверил.

Поверил.

Конечно.

Так просто.

Так удобно.

Если верить Совету, не нужно смотреть на жену и спрашивать, что с ней делали.

— Он хотел говорить со мной до Совета? — спросила я.

Илмара отвела взгляд.

Вот оно.

— Да, — сказала она. — Но Эрдан убедил его, что вы устроите скандал, если узнаете раньше. Что это навредит ребенку. И что лучше провести все официально.

Я рассмеялась.

Тихо.

Почти беззвучно.

— Как заботливо.

В дверь постучали.

Тавриан сразу повернулся.

— Кто?

— Я, — ответил Северьян из коридора.

Илмара вздрогнула.

Я посмотрела на нее.

— Хотите, чтобы он вошел?

Она молчала.

Это тоже был ответ.

— Пока нет, — сказала я громко.

За дверью стало тихо.

Потом голос Севериана:

— Элисана.

— Пока нет, лорд Астарин.

Я специально произнесла титул.

Через несколько секунд его шаги отошли.

Илмара смотрела на закрытую дверь.

— Он не был жестоким со мной.

— Я не спрашивала.

— Я знаю. Просто... если я скажу все, он возненавидит меня.

— Возможно.

— А если не скажу, меня убьют.

— Возможно.

Она посмотрела на меня с отчаянной обидой.

— Вы говорите так спокойно.

— Потому что мой крик уже ничего не изменит.

Миреада подняла перо.

— Продолжаем?

Я кивнула.

— Что случилось после обряда?

Илмара снова посмотрела на метку.

— Меллас сказал, что связь надо показать Совету быстро, пока она ровная. Что после первого контакта с вами она может дернуться. Мне велели не приближаться к вам до зала. Но я пришла к вам в покои после развода, потому что испугалась.

— Чего?

— Что она откликается на вас. Когда вы сняли браслет, у меня руку будто обожгло. Я поняла, что метка не моя.

— И все равно не сказала.

— Да.

— Почему пришли тогда?

— Хотела понять, знаете ли вы.

Я вспомнила ее слова: “Армавир ломает женщин”.

— И предупредить меня не ехать в Армавир?

— Мне сказали, что если вы доберетесь до Армавира и печь даст ответ, перенос может начать распадаться.

— Кто сказал?

— Вирена.

— Значит, Совет знал, что Армавир опасен для их подлога.

— Да.

Вот почему меня пытались вернуть сразу.

Вот почему Северьян писал о лекаре.

Вот почему Дорн так быстро ударил по печати.

Армавир был не отступным.

Армавир был местом, где ложь могла выйти на свет.

— Почему же они отдали мне его? — спросила я больше себя, чем ее.

Тавриан ответил:

— Потому что считали печи мертвыми.

Я повернулась к нему.

Он стоял у двери, лицо жесткое, взгляд темный.

— И потому, — продолжил он, — что Дорн должен был не дать вам добраться до них.

Логично.

Страшно.

Но логично.

— А если бы я испугалась угрозы и вернулась к Севериану? — спросила я.

Тавриан ответил не сразу.

— Тогда вас осмотрел бы Саврен.

Илмара закрыла рот рукой.

Я почувствовала тошноту.

Саврен приехал не спасать.

Не проверять.

Он приехал закончить то, что не успели сделать в столице.

Дорезать связь.

Убрать корень.

Оставить на Илмаре достаточно красивую ложь, чтобы род Астарин получил наследника с закрепленной меткой, а я исчезла в документах как очередная женщина с “лихорадкой после развода”.

Миреада медленно положила перо.

— Нужно немедленно изолировать все записи.

— Уже, — сказал Тавриан. — Но после этих показаний Дорн попробует забрать Илмару или убить.

— Я не хочу умирать, — прошептала Илмара.

Я посмотрела на нее.

Не сочувственно.

Честно.

— Тогда перестаньте выбирать удобное молчание.

Она кивнула.

— Я подпишу.

— Все?

— Все.

Миреада закончила протокол через полчаса.

Илмара подписывала дрожащей рукой. На середине подписи метка вспыхнула так ярко, что она вскрикнула. Я тоже почувствовала боль. Своя рука ответила мгновенно, будто две половины одной изуродованной связи пытались найти друг друга через воздух.

Тавриан оказался рядом.

— Достаточно.

— Нет, — сказала я.

Я сняла перчатку.

Миреада подняла голову.

— Элисана...

— Она должна увидеть.

Илмара смотрела на мою руку.

Серые линии после Главной печи пересекали остатки алого рисунка. У старого ожога трещина была почти такой же, как на ее метке. Только у меня рисунок выглядел живым, пусть и раненым. У нее — ярким, но чужим.

Илмара заплакала снова.

— Простите.

Слово было почти пустым.

Не потому, что она не сожалела. Потому что никакое “простите” не могло вернуть то, что уже произошло.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить вас, — сказала я. — И не обещаю. Но если вы поможете доказать правду, я не позволю сделать вашего ребенка платой за чужое преступление.

Она закрыла лицо руками.

Тавриан смотрел на меня.

Не мягко.

С уважением, от которого почему-то стало труднее дышать.

Я быстро надела перчатку.

— Теперь можно звать Севериана.

Он вошел через минуту.

В комнате сразу стало теснее.

Даже без драконьей формы Северьян умел заполнять пространство так, что остальные невольно соотносили себя с ним. Раньше я тоже так делала. Подстраивалась под его шаг, его тишину, его усталость, его холод.

Теперь я осталась на месте.

Он посмотрел сначала на Илмару, потом на исписанные листы, потом на меня.

— Она дала показания?

— Да.

Миреада передала ему копию не в руки, а на стол.

Жест получился важным: бери сам, ты здесь не хозяин.

Северьян взял листы.

Читал долго.

С каждой строкой лицо его становилось жестче. Не от злости на Илмару. Или не только от нее. Северьян впервые читал не удобный отчет Совета, а рассказ женщины, которая участвовала в подлоге и была достаточно напугана, чтобы перестать лгать.

Когда он дошел до пепельных настоек и Мелласа, пальцы на бумаге побелели.

— Это правда? — спросил он Илмару.

Она кивнула.

— Да.

— Эрдан был там?

— В храме — нет. Но все говорили, что он утвердил.

— Саврен знал?

— Да.

Северьян закрыл глаза.

Несколько секунд он молчал.

Я ждала, что он скажет: я не знал.

Он не сказал.

Наверное, понял, что это больше не спасает.

— Я хочу увидеть твою руку, — произнес он.

Я почти усмехнулась.

— Конечно.

Он открыл глаза.

— Элисана...

— Сначала вы верили лекарям, которые травили меня. Потом Совету, который признал чужую метку. Потом письмам Дорна, который пытался забрать печать. Теперь хотите увидеть мою руку, потому что наконец решили проверить собственными глазами?

— Да, — сказал он.

Одно слово.

Без оправдания.

Это сбило сильнее, чем спор.

Северьян смотрел прямо.

— Да. Поздно. Но теперь я хочу видеть сам.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Не любовь.

Не желание вернуться.

Память.

Та самая проклятая память, которая помнила его руки, голос, редкие минуты тепла, и пыталась сказать: смотри, он может признать.

Я задавила ее.

Признание без последствий — еще одна форма удобства.

— Нет, — сказала я.

Он принял это не сразу.

— Почему?

— Потому что моя рука больше не доказательство для вашего доверия. Если нужен осмотр — будет Остромир, Миреада, Тавриан, лекарь Армавира и протокол. Не ваш взгляд. Не ваша ладонь. Не ваша просьба.

Он побледнел.

— Я никогда не хотел сделать тебя вещью.

— Но слишком часто позволял другим обращаться со мной именно так.

В комнате стало тихо.

Илмара смотрела в пол.

Миреада делала вид, что проверяет протокол.

Тавриан не двигался.

Северьян медленно сложил листы.

— Что ты хочешь?

Вопрос прозвучал устало.

И впервые за все время — без приказа.

— Официального признания, — сказала я. — Ваш брак со мной был расторгнут на основании обмана. Метка Илмары признана подлинной на основании преступления. Моя болезнь использовалась как ложное доказательство бесплодия и слабости. Вы подпишете заявление, что требуете пересмотра развода не ради моего возвращения, а ради признания подлога.

Он смотрел на меня долго.

— Ты понимаешь, что это ударит по дому Астарин?

— Да.

— По ребенку Илмары.

— Нет. Если вы напишете правильно, это защитит ребенка от статуса украденного наследника.

Илмара подняла голову.

Северьян тоже посмотрел на нее.

— Он не виноват, — сказала я. — Или она. Ваш ребенок не виноват в том, что взрослые решили закреплять им чужую метку.

Глаза Илмары снова наполнились слезами.

Северьян смотрел на меня так, будто я сказала то, чего он не ожидал услышать от женщины, которую предали.

— Ты могла бы потребовать уничтожить все, что связано с ней, — сказал он тихо.

— Могла бы. Но тогда я стала бы похожа на тех, кто решил, что чужое тело удобно использовать для цели.

Он опустил взгляд.

Вот теперь мне стало больно.

Не от него.

От того, какой ценой приходится оставаться собой, когда справедливость легко спутать с местью.

— Я подпишу, — сказал Северьян.

Кирсан, стоявший за дверью, резко вошел без разрешения.

— Милорд, это невозможно.

Тавриан сразу сдвинулся.

— Выйдите.

Кирсан не посмотрел на него.

— Лорд Астарин, признание подлога ударит по вашему месту в Совете. Эрдан Тессар расценит это как прямое обвинение. Дом не готов.

Северьян повернул к нему голову.

— Дом не готов к правде?

— Дом должен выжить.

— А для этого нужно оставить Элисану виновной, Илмару с чужой меткой и мертвого Саврена как удобную потерю?

Кирсан замолчал.

Северьян посмотрел на него так, как раньше смотрел на подчиненных, забывших приказ.

— Бумагу.

— Милорд...

— Сейчас.

Кирсан побледнел, но вышел.

Я стояла неподвижно.

Мне хотелось почувствовать победу.

Не получилось.

Слишком много было разрушено до этой подписи.

Слишком поздно Северьян начал делать то, что должен был сделать еще в зале Совета. До моего унижения. До его новой истинной. До Армавира. До смерти Саврена.

Миреада приготовила чистый лист.

Северьян сел к столу.

Писал сам. Без диктовки. Без Кирсана. Почерк был ровный, но я видела, как на одном слове дрогнуло перо:обман .

Он написал, что требует независимого пересмотра решения Совета о признании метки Илмары Дейрис. Что считает необходимым проверить действия Саврена Лорича, мага меток Мелласа и распоряжения Эрдана Тессара. Что расторжение брака с Элисаной Ровеннар могло быть совершено под влиянием ложных сведений о ее состоянии, полученных от лекарей Совета.

Я прочитала.

— “Могло быть”? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Я положила лист перед ним.

— Нет.

Северьян молчал.

Потом взял перо и зачеркнул.

Написал:

Было совершено под влиянием ложных сведений.

Я кивнула.

— Теперь подпись.

Он подписал.

Северьян Астарин.

Глава Огненного дома.

Человек, чья подпись два дня назад отдала меня Армавиру как отступное.

Теперь той же рукой он признавал, что основание развода было ложью.

Миреада поставила свидетельскую отметку. Тавриан — свою. Потом я.

Когда моя подпись легла под его, рука болела так, будто кожа пыталась вспомнить, как когда-то мы подписывали брачный договор рядом.

Тогда я верила, что подписи соединяют.

Теперь знала: иногда они только показывают место разрыва.

К вечеру крепость изменилась.

Не внешне. Те же стены, тот же ветер, те же серые коридоры. Но внутри все стало плотнее. Северьян остался в восточном крыле под гостевым законом. Илмара — под охраной Миреады и женщины-лекаря. Кирсана отстранили от прямого доступа к ним обоим, и он ходил по коридорам с лицом человека, который мысленно пишет доклады во все возможные инстанции.

Дорн исчез в южном крыле.

Это тревожило сильнее, чем если бы он кричал.

— Он слишком тихий, — сказала я Тавриану, когда мы вышли из комнаты протоколов.

— Да.

— Что он сделает?

— Попытается убрать доказательства. Или свидетелей. Или и то, и другое.

— Саврен уже мертв. Сивер тоже. Хорн под стражей. Лем под охраной. Илмара...

— Илмара теперь главная свидетельница, — закончил Тавриан. — И вы.

Мы остановились у окна, выходившего на гавань.

Внизу уже зажигались огни. Море темнело. На цепных башнях горели сигнальные чаши. На воде качались корабли — рыбацкие, грузовые, армавирские патрульные.

И три чужих.

Я сразу заметила их.

— Эти суда были утром?

Тавриан посмотрел туда же.

— Нет.

— Без флагов?

— Да.

Он уже развернулся.

В этот миг на нижней башне вспыхнул красный огонь.

Потом второй.

Потом третий.

Тревога прошла по крепости быстрее крика.

Где-то ударил колокол.

Не один раз.

Серия.

Портовая атака.

Тавриан схватил меня за руку выше локтя и отвел от окна за каменный выступ ровно в тот момент, когда снаружи раздался первый удар.

Не взрыв магии.

Удар по цепи.

Глухой металлический грохот пронзил весь Армавир.

Потом второй.

Снизу закричали.

— Корабли без флагов идут на гавань! — крикнул стражник из коридора. — Цель — склады!

Тавриан отпустил мою руку.

— В северное крыло. Сейчас.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

Я сама услышала, как это прозвучало. Слишком быстро. Слишком упрямо. Но отступить уже было невозможно.

— В складах записи, драконит и портовые книги, — сказала я. — Если их сожгут, Дорн получит все, что хотел.

— Вы не воин.

— Я и не собираюсь махать мечом.

— Тогда что?

Снизу снова ударило.

На этот раз ближе.

Стена дрогнула.

— Люди, — сказала я. — Вы будете держать гавань. Миреада — крепость. Остромир — кузницы. А кто-то должен открыть нижние убежища и вывести служащих из складов до пожара.

Тавриан замер на секунду.

Не потому, что идея была блестящей.

Потому, что она была логичной.

— Вы знаете путь?

— Нет.

— Тогда возьмете Лема.

— Мальчика?

— Он знает нижние ходы лучше половины стражи. И возьмете двух моих людей.

— Хорошо.

— Не спорить с охраной.

— Хорошо.

Он наклонился ближе.

— Это не проверка вашей смелости. Если станет опасно, уходите.

— Это приказ?

— Просьба.

Вот это остановило сильнее.

На миг.

Я посмотрела на него.

В серых глазах не было мягкости. Но было то, что я уже начала узнавать: он не пытался сделать меня меньше. Он просто не хотел, чтобы моя упрямость стала подарком врагу.

— Услышала, — сказала я.

Он кивнул и ушел бегом к лестнице.

А я развернулась в сторону северного крыла.

Внизу Армавир уже гремел железом, колоколами и криками.

Корабли без флагов били по гавани.

Дорн исчез.

Северьян был в крепости.

Илмара — под охраной.

Мои доказательства — в нескольких комнатах, каждая из которых могла стать целью.

Я сжала руку в перчатке.

Метка горела сразу двумя цветами.

Алым — от дракона, которого я больше не хотела считать своим.

И серым — от Армавира, который еще не признал меня полностью, но уже требовал выбора.

Я побежала вниз.

Потому что иногда хозяйкой становятся не у трона.

А в тот миг, когда первый удар приходится по твоему дому, и ты уже не спрашиваешь, имеешь ли право его защищать.